Видения, о которых мы упомянули, перемешивались с противоречивыми внутренними рассуждениями. Изабелла куда более обожала думать о будущем, нежели о прошлом, и все же временами, прислушиваясь к ласковому шепоту морских волн, обращала мысленный взор назад. Останавливался он на двух фигурах, пусть уже и далеких, но вполне различимых; читатель без труда признает в них Каспара Гудвуда и лорда Уорбертона. Странно, как быстро подобной силы образы отошли на второй план… Наша юная героиня имела обыкновение терять веру в реальность ныне отсутствующих в ее жизни людей и явлений; впрочем, при необходимости она умела вызвать их из небытия – следовало лишь приложить усилие, и усилие нередко болезненное, хоть полузабытые призраки некогда и вызывали у нее приязнь. Прошлое было мертво, и его оживление сопровождалось тусклым светом судного дня. Изабелла не тешила себя надеждой, что сама живет в памяти призраков; разумеется, она неспособна оставить столь неизгладимый след, и все же подобное соображение изрядно ее задевало. Так или иначе, из всех доступных ей разновидностей свободы наша героиня самой отрадной признавала свободу забвения.
Изабелла отнюдь не пожертвовала последним шиллингом, как пишут в романах, ради Каспара Гудвуда и лорда Уорбертона и все же считала: оба перед нею в неоплатном долгу.
Разумеется, слова Каспара не стерлись из ее памяти: тот наверняка даст о себе знать, однако еще полтора года на его счет беспокоиться не стоит, а за подобный срок многое может случиться. Изабелла не в силах была себя убедить, что молодой бостонец найдет себе другую, более отзывчивую девушку. Таковых немало, и все же их достоинства не имели для Каспара ни малейшей притягательности. Наша героиня не отрицала: в ней самой может произойти унизительная перемена – она отринет мир, где нет места Каспару и ему подобным, и найдет утешение в преданности и настойчивости своего американского поклонника, хоть сейчас всеми силами противится подобной мысли. Вполне возможно, настанет день, когда препятствия станут скрытым благословением, и Изабелла обретет покой в тихой чистой гавани, окруженной могучим гранитным молом. Нет, она не станет ждать этого дня сложа руки!
А вот второй поклонник… Заставят ли лорда скромность и усмиренная гордыня хранить в памяти образ Изабеллы? Вряд ли! Изабелла столь решительно вычеркнула из дневников своей памяти произошедшее между ними, что казалось вполне справедливым, ежели Уорбертон, в свою очередь, предаст ее забвению. Сарказма в рассуждениях нашей героини не было ни капли, пусть первое впечатление и говорит нам об обратном. Изабелла свято верила: благородный лорд непременно преодолеет свое разочарование. О да, его рана свежа – тут и думать нечего, и самая эта мысль доставляла Изабелле удовольствие. И все же нелепо полагать, что у человека мудрого, отвергнутого в самой уважительной форме, рана не затянется никогда. Англичане ценят душевный покой; лорд не станет долго скорбеть из-за независимой юной американки – всего лишь случайной знакомой. Наша героиня тешила себя надеждой: когда-нибудь она услышит о женитьбе лорда на достойной молодой англичанке, которая куда более Изабеллы заслуживает его внимания, и весть эту воспримет без малейшего удивления. Стало быть, в непреклонности Изабеллы он не усомнился ни на секунду; подобное впечатление она и стремилась создать. Гордость ее тем самым будет вполне удовлетворена.
