В начале мая, через шесть месяцев после кончины мистера Тушетта, в одной из многочисленных комнат старинного дома собралась группа людей, которую художник с удовольствием взял бы за сюжет для композиции картины. Вилла расположилась на вершине заросшего оливковыми деревьями холма за Римскими воротами города Флоренция и представляла собою длинное и довольно невзрачное на вид строение с сильно выступающей над стенами крышей. Подобные крыши любят в Тоскане; их много на холмах вокруг Флоренции. Ежели смотреть издали, образуется идеальный прямоугольник, обрамленный темными стройными кипарисами, обыкновенно растущими вокруг купами по три-четыре дерева. Фасад дома выходил на маленькую травянистую и совершенно пустую деревенскую площадь, занимавшую часть верхушки холма, и смотрел на нее несколькими неравномерно пробитыми в стене окнами; к нему прилепилась длинная каменная скамья, дающая возможность присесть местным жителям, вечно напускающим на себя вид непризнанных гениев, по непонятным причинам свойственный отдыхающему итальянцу. Главное строение виллы производило впечатление здания древнего, с кое-где выкрошившимся от времени кирпичом – и все же вполне еще прочного, даже внушительного, но не слишком приветливого. Впрочем, отметим, что внешний облик являлся не более чем маской: прохожий не увидел бы глаз под тяжелыми каменными веками. Подлинное же лицо виллы смотрело в обратную сторону, на живописные просторы, освещаемые полуденным солнцем. Дом нависал над склоном холма и длинной долиной Арно, мягко светящейся в дымке традиционными итальянскими цветами. Во дворе имелся небольшой узкий, спускающийся уступами сад, заросший дикими розами, между которыми стояли каменные, покрытые теплым, прогретым на солнце мхом, скамеечки. Невысокий парапет над обрывом позволял удобно на него облокотиться, а под ним холм резко шел вниз, к оливковым плантациям и виноградникам.
Однако нас более интересует не внешний вид виллы; этим ясным весенним утром его обитатели и гости, предпочтя прохладу, решили собраться внутри. Окна первого этажа, ежели посмотреть на них от площади, являли собою благородный образчик архитектурного творчества, хоть основным их предназначением являлась не столько связь с внешним миром, сколько попытка не дать ему заглянуть внутрь. Переплеты их были забраны массивными решетками, а сами окна находились столь высоко, что любопытный прохожий, даже поднявшись на цыпочки, не достал бы до них и макушкой.
Помещение, где расположилась упомянутая нами группа, освещались тремя такими неприступными бойницами. Весь дом делился на несколько апартаментов, кои обыкновенно занимали надолго приехавшие во Флоренцию иностранцы. Один из них сейчас находился в гостиной в компании с юной девушкой и двумя сестрами из столичной обители. Комнаты нашему сумрачному описанию дома нисколько не соответствовали. Высокие двери широкого дверного проема открывались в запущенный сад, а тяжелые железные решетки на окнах совершенно не препятствовали солнечному свету. Взгляду стороннего наблюдателя предстало бы прекрасное – и даже роскошное – место для отдыха. Все здесь тщательно продумали: и саму композицию, и выставленные напоказ украшения, и выцветшие гобелены, и драпировки из дамастной ткани. Вдоль стен стояли комоды и резные шкафчики из потемневшего от времени дуба, а на стенах в нарочито простых рамах висели покрытые благородной патиной картины. Глаз радовали причудливые антикварные вещицы из настоящей средневековой меди и керамики, извлеченные из поистине неисчерпаемых источников итальянского культурного наследия. Вся эта древность удачно сочеталась с современной мебелью, рассчитанной на склонность обитателя дома к приятному отдыху: здесь стояли глубокие, с добротной обивкой кресла, а также огромный письменный стол, изготовленный в Лондоне в начале века. Полки шкафов ломились от книг, журналов и газет, перемежавшихся с несколькими маленькими, изящными и довольно странными картинами, в основном выполненными акварелью. Одна из них была закреплена на мольберте в гостиной, перед которым, молча разглядывая рисунок, застыла молоденькая девушка.
Мы не можем сказать, что в комнате царила неловкая тишина, и все же в беседе то и дело возникали неприятные паузы. Две монахини, довольно невзрачные полные женщины с мягкими чертами лица, скромные, но притом деловитые, сидели на самом краешке предложенных им стульев. Обе проявляли крайнюю сдержанность, бросая по сторонам осторожные взгляды. Официальный их вид еще более подчеркивали стоящие колом накрахмаленные одеяния из саржи. Одна из них, женщина в годах, носила очки и отличалась свежим цветом лица и пухлыми щечками. Производила она, в отличие от напарницы, впечатление особы весьма уверенной и осознающей ответственность порученного ей дела, явно касающегося девочки у мольберта. Та стояла в простенькой шляпке, вполне сочетающейся со столь же непритязательным муслиновым платьицем, слишком коротким для ее лет, хотя подол, должно быть, надставили чьи-то умелые руки.
