Изабелла ощущала потребность говорить без обиняков и не лицемерить. В самом воздухе витало нечто неуловимое, некое общее впечатление, которое она не могла бы выразить словами, отчего желание вызвать к себе интерес исчезло без следа. Вероятно, дело было в самом доме или в поводе для визита, а может – в собравшихся в гостиной людях. Словом, не все тут лежало на поверхности. Изабелла решила попробовать вникнуть в суть, не ограничиваясь изящными трюизмами. Бедняжка не подозревала, что многие женщины умело скрывают за банальными замечаниями желание понаблюдать и разобраться. Следует признать: гордость ее была несколько задета. Все ранее услышанное об Осмонде возбуждало несомненный интерес; он явно обладал способностью обращать на себя особенное внимание. Этот необычный человек пригласил юную леди, отнюдь не расточавшую ему комплиментов, в свой дом… Что же, она приняла приглашение – и теперь Осмонду следовало выказать свои незаурядные качества, чтобы ее занять, а между тем Изабелле пришлось без всякого снисхождения отметить, что он, похоже, выполняет эту обязанность без усердия, которого можно было бы ожидать. Наша героиня будто читала в его глазах: «Боже, какую глупость я сделал, ввязавшись…»
– Ручаюсь, до отъезда вы утомитесь, ежели Осмонд покажет вам все свои безделушки да каждую подробнейшим образом опишет, – усмехнулась графиня.
– Ну, подобная усталость меня не пугает – ведь наверняка мне поведают много любопытного.
– Увы, не так уж и много. А вот моя сестра ничему новому учиться не желает.
– О да, не стану скрывать. И без того знаю достаточно – куда ж еще? Многие знания – многие печали.
– Не стоит принижать достоинство знания при Пэнси – она ведь еще не завершила свое образование, – с улыбкой вмешалась мадам Мерль.
– Пэнси испортить сложно; она у нас цветочек, взращенный в обители, – заявил любящий отец.
– Ах, обители, обители! – вскричала графиня, взмахнув оборками платья. – Не рассказывайте мне об обителях; там можно научиться чему угодно. Я и сама – монастырский цветок, только не притворяюсь розой, в отличие от монахинь. Понимаете, о чем я? – обратилась она к Изабелле.
Та не слишком уловила смысл, а потому созналась, что спорщик из нее никудышный. Графиня немедленно заявила – мол, и сама спорить не любит, зато брат до пикировок большой охотник.
– Как по мне, – продолжила она, – всегда ведь одно любишь, а другое на дух не переносишь. Любить все на свете невозможно. Начнешь рассуждать о резонах – забредешь неизвестно в какие дебри. Бывают прекрасные чувства, вызванные дурными причинами – и наоборот. Понимаете? Одним словом, лично я знаю, что мне нравится, а до причин мне и дела нет.
– Как интересно, – улыбнулась Изабелла, смутно подозревающая, что легкомысленная дама вряд ли даст ей возможность расслабиться в содержательной беседе.
Ей было только на руку, что графиня представила себя противницей споров. Наша героиня протянула руку Пэнси. Уж такой-то жест явно ни к чему не обяжет и никаких разногласий не вызовет. Гилберт Осмонд, выслушав сестру, лишь вздохнул и сменил тему. Вскоре он сел рядом с дочерью, застенчиво коснувшейся пальчиками руки Изабеллы, поднял ее со стула и поставил между своих коленей. Девочка прильнула к отцу, и тот обнял ее за тонкую талию. Пэнси не сводила с гостьи спокойного взгляда, в котором, однако, не мелькнуло даже искры интереса.
Мистер Осмонд между тем заливался соловьем; мадам Мерль упоминала его способность производить приятное впечатление в зависимости от обстоятельств, и сегодня, спустя короткое время после прихода гостей, он, вероятно, счел обстоятельства подходящими. Мадам Мерль с графиней сидели несколько поодаль, непринужденно беседуя, как люди, давным-давно знакомые друг с другом. Впрочем, графиня то и дело атаковала вопросами собеседницу, порой теряя смысл рассуждений, – подобно пуделю, срывающемуся с места за брошенной вдаль палкой. Мадам Мерль же словно наблюдала, насколько быстро ее принесут.
