Мистер Осмонд рассказывал о Флоренции, об Италии, описывал прелести проживания в этой теплой стране, упоминал и о недостатках, коим было несть числа. Приезжие обыкновенно воспринимали Италию как мир романтический. Многие, не сумевшие толком выразить себя на родине, ввиду особенной, как они говорили, душевной конституции, почитали ее убежищем от собственной несостоятельности. Здесь они могли эту «конституцию» сохранять, словно семейную реликвию или неудобный и ненужный, отошедший по наследству дом. Здесь их нищета не вызывала насмешек. Для многих жизнь в Италии, средоточии красоты, стала несомненным благом, поскольку некоторых впечатлений нигде более не получишь. Достоинств же, способствующих безбедному существованию, зачастую не находилось. Впрочем, случаются и удачи, говорил хозяин дома, которые с лихвой перекрывают недостатки. Так или иначе, Италия, по словам Осмонда, испортила великое множество людей, и временами ему приходила в голову глупая мысль: возможно, проводя здесь меньше времени, он стал бы гораздо лучше… Местная жизнь делает человека праздным, поверхностным и посредственным, расслабляет и не развивает в нем типическую для Парижа и Лондона дерзость – в хорошем смысле слова, – а также качества, потребные для успеха в обществе.
– Мы всего лишь милые провинциалы, – заявил мистер Осмонд, – и я сам чувствую: ржавею, словно ключ, к которому нет подходящего замка. Беседуя с вами, ощущаю, будто ржавчина потихоньку сходит, хотя не стану заявлять, что теперь смогу-де открыть тот сложный замок, который представляет ваш ум. Скорее всего, не успеем мы повидаться и трех раз, как вы уедете; вряд ли я еще когда-нибудь с вами встречусь. Вот вам и жизнь в стране, где множество приезжих! Среди них встречаются люди неприятные – и это плохо; бывают и достойные – еще того хуже. Только человек тебе понравился, глядишь – и нет его. Слишком часто я обманывался подобным образом, а потому дал себе зарок не заводить знакомств, не испытывать ни к кому душевного влечения. Вы намерены здесь остаться? Я имею в виду – осесть? Это было бы прекрасно! Тетушка станет вашей опорой; думаю, на нее можно положиться. Она старая флорентийка, причем в буквальном смысле – не какой-нибудь заезжий варяг. Миссис Тушетт – современница Медичи. Вероятно, ей довелось присутствовать при сожжении Савонаролы; боюсь, она даже подбросила в костер свою горстку щепок. Ее лицо напоминает мне старинные портреты: видели такие маленькие, сухие, твердые лица? Удивительно, сколь многое они выражают, не меняя выражения… Знаете, я как-нибудь покажу вам ее образ на фреске Гирландайо. Надеюсь, вы не возражаете, что я вольно говорю о вашей тетушке? Вижу – не возражаете. Или? Уверяю, речь не идет о недостатке почтения ни к вам, ни к ней. Я – большой поклонник миссис Тушетт.
Пока хозяин дома старался развлечь Изабеллу беседой, та украдкой бросала взгляды на мадам Мерль. Подруга отвечала слегка рассеянной улыбкой, на сей раз не пытаясь намекнуть ни на успех, ни на провал. Посидев еще немного в гостиной, она предложила графине Джемини прогуляться по саду. Смуглая дама, встряхнувшись и шелестя оперением, направилась к дверям.
– Бедная мисс Арчер! – воскликнула она, с сочувствием посмотрев на Изабеллу и Осмонда. – Попала она в ту еще семейку…
– Мисс Арчер не может не сострадать семье, к которой принадлежите вы, – хмыкнул Осмонд, и в насмешливом его тоне, однако, прозвучал отголосок нескончаемого терпения.
– Не понимаю, о чем речь! Вряд ли она обнаружит во мне опасные изъяны – кроме тех, о которых напоете ей вы. Я куда лучше, чем брат меня представляет, мисс Арчер, – возмутилась графиня. – Глупа, скучна; более Осмонд ничего не добавил? Ну прекрасно – стало быть, вы привели его в хорошее настроение. Он уже оседлал любимого конька? Скажу вам по секрету: их у него два или даже три. Ежели уже приступил, советую вам снять шляпку.
– Боюсь, мне еще неизвестны любимые темы мистера Осмонда, – парировала Изабелла, также поднявшись из кресла.
Графиня на миг приняла позу глубокой задумчивости, коснувшись пальчиком лба.
– Я расскажу, это недолго. Во-первых, Макиавелли. Потом – Виттория Колонна [22], а третья – Метастазио [23].
– О… – промолвила мадам Мерль, взяв графиню под руку, словно та без нее не добралась бы до сада, – в беседах со мною мистер Осмонд подобные экскурсы в историю никогда не совершал.
– Потому что вы, – переступив порог, отозвалась графиня, – вы и есть Макиавелли, да еще и Виттория Колонна в придачу!
– Подождите, сейчас она назовет бедную мадам Мерль Метастазио! – покорно вздохнул мистер Осмонд.
