На следующий вечер лорд Уорбертон вновь решил навестить друзей, однако на месте, в гостинице, узнал, что они отправились в оперу. Он поехал туда с намерением присоединиться к ним в ложе после незамысловатой итальянской постановки. Театр был не из крупных, и, попав наконец внутрь, лорд Уорбертон обозрел просторный тускло освещенный зал. К тому моменту действо завершилось, и поискам друзей ничто не мешало. Обойдя два или три ряда зрительских мест, в одной из самых крупных лож Уорбертон приметил знакомое женское лицо. Мисс Арчер сидела лицом к сцене, частично скрытая занавесью, а рядом с ней, откинувшись на спинку стула, устроился мистер Гилберт Осмонд. Кроме них, в ложе Уорбертон больше никого не увидел и рассудил, что компаньоны наверняка воспользовались антрактом, вышли отдохнуть и подышать в относительной прохладе фойе. Некоторое время он еще стоял в раздумьях, приглядываясь к заметной паре и спрашивая себя, стоит ли нарушить гармонию их уединения. В какой-то момент ему показалось, что Изабелла его увидела, и тогда же всякая нерешительность отпала: ни к чему больше ждать!
Поднимаясь по лестнице, лорд Уорбертон встретил Ральфа Тушетта. Знакомец отмерял ступени медленно, уныло сдвинув шляпу на глаза и как обычно спрятав руки в карманы.
– Приметил вас внизу и решил спуститься. Мне одиноко, хочется какого-нибудь общества, – вместо приветствия посетовал Тушетт.
– Так ведь у вас довольно милая компания. Что же вы ее покинули?
– Вы о моей кузине? У нее гость, ей не до меня. Еще и мисс Стэкпол с Бантлингом отправились съесть по мороженому. Мисс Стэкпол без ума от мороженого. Им тоже вряд ли есть дело до меня. Опера совсем дурна, певицы – что твои прачки и дерут горло, как павлины. Тоска смертная.
– Вам бы лучше вернуться домой, – без тени жеманства посоветовал Уорбертон.
– И бросить юную леди в этой обители грусти? Ну уж нет, я должен за ней приглядывать.
– Друзей у нее как будто хватает.
– Потому-то я и должен за ней приглядывать, – не меняя сильно наигранного меланхоличного тона, ответил Ральф.
– Ежели она не хочет видеть вас, то, вероятно, не пожелает встречи и со мной.
– Нет, вы – дело иное. Ступайте в ложу и побудьте с ней до моего возвращения.
Лорд Уорбертон проследовал в ложу, где Изабелла приветствовала его словно друга, до того старого и дорогого, что его светлость мимоходом успел подивиться, к чему такая неестественная светская учтивость. Он также обменялся любезностями с мистером Осмондом, которому его представили днем ранее и который теперь, когда Уорбертон вошел, любезно подвинулся и замолчал, сочтя, видимо, что уместно отступить. Второй же гость мисс Арчер с удивлением отметил про себя, что здесь, в полумраке оперы, она словно окружена сиянием и пребывает в приподнятом настроении. Впрочем, она и по жизни всегда имела живой взгляд, была подвижной и энергичной молодой особой, посему он мог и ошибаться. А еще Изабелла ничем не выдала смятения: остроумие и осмотрительность вкупе с благожелательностью по-прежнему были при ней. Этим она ввергла бедного лорда Уорбертона в недоумение. Она же отвадила его, как только умеет женщина, к чему же все эти приемы и уловки? Голос ее звучал нежно и утешительно; ради чего теперь подобное обласкивание?
Тем временем вернулись остальные, и опера, безыскусная и заурядная, продолжилась. В просторной ложе определили место и лорду Уорбертону; довольствоваться ему пришлось дальней, затемненной частью, тогда как мистер Осмонд оставался в передней: он сидел, подавшись вперед и наблюдая за сценой как бы из-за плеча у Изабеллы. Лорд Уорбертон не слышал ничего и, погруженный во мрак, не видел тоже ничего, лишь ясный и четкий, на фоне тусклого освещения, профиль юной леди. Во время очередного антракта все остались на местах. Мистер Осмонд беседовал с Изабеллой, а лорд Уорбертон сидел у себя в углу. Задержался он, впрочем, ненадолго: в конце концов пожелал приятного вечера дамам. Изабелла никак не стала удерживать гостя, чем вновь его озадачила. Зачем было отмечать в нем нечто не самое выдающееся, оставив без вниманья другое, куда как более важное? Собственное недоумение вызвало у лорда Уорбертона гнев, приведший за собой озлобленность. Музыка Верди никак не утешала, и он, покинув оперный театр, направился домой: шел, не зная пути, улицами Рима, на которых в свете звезд жили трагедии и горе, печаль и скорбь много тяжелее его собственных.
– Какой натуры этот джентльмен? – спросил Осмонд у Изабеллы после ухода лорда.
– Не видите? Безукоризненной.
– Он владеет половиной Англии, вот какова его натура, – прибавила Генриетта. – А еще говорят «свободная страна»!
– Так он большой собственник? Счастливец! – высказался Гилберт Осмонд.
– По-вашему, владеть пропащими душами – счастье? – возмутилась мисс Стэкпол. – Он владеет своими постояльцами, а таковых у него тысячи. Само по себе собственничество не грех, но, как по мне, неодушевленных предметов достаточно. Зачем претендовать на плоть, кровь, умы и души?!
