Они обменялись рукопожатием, и он оставил ее в том славном зале среди сверкающего мрамора. А она села в самом центре, окруженная древними изваяниями, обводя беглым взглядом их прекрасные пустые лица и вслушиваясь в их вечное молчание. Как оказалось, невозможно, а в Риме так уж точно, присматриваться к крупному собранию греческих скульптур и не проникнуться их благородным умиротворением; высокая дверь зала захлопнулась, и словно бы свершилась церемония, на душу медленно опустился широкий, белый покров спокойствия. Я намеренно упоминаю Рим, ведь местный дух – изысканное средство, способное вызвать это ощущение. Золотистый солнечный свет изливается на античные лица, а застывшая глубина прошлого, столь ярко отраженная в них, – пусть она лишь бездна, водоворот имен, – как будто сковывает их чарами торжественного покоя. В приоткрытые ставни сочилась ясная, теплая тень, и овеянные ею фигуры казались мягче, человечнее. Изабелла еще долго сидела в их окружении, размышляя, на что смотрели при жизни ныне невидящие очи, и как чужеродно прозвучала бы их речь для нашего уха. Отраженный от темно-красных стен, свет придавал скульптурам объем, а начищенные мраморные полы отражали их красоту. Она уже видела все это прежде, но наслажденье не ослабевало, даже напротив, усилилось, потому как она снова была рада остаться в уединении. Но вот ее внимание ослабло, оттянутое на себя глубокой приливной волной жизни. В зал забрел случайный турист, остановился у галла, посмотрел на него какое-то время и, скрипя подошвами по гладкому покрытию, вышел в противоположную дверь. Спустя полчаса вернулся Гилберт Осмонд, предваряя, по всей видимости, возвращение остальных. Он медленно, заложив руки за спину и изобразив обычную любопытную, хоть и не совсем привлекательную улыбку, приблизился.
– Не ожидал застать вас тут в одиночестве. Думал, у вас компания.
– Так и есть, самая лучшая. – Изабелла взглянула на изваяния Антиноя [29] и Фавна [30].
– Предпочитаете их обществу британского аристократа?
– Ах, так ведь он покинул меня, – намеренно сухо проговорила Изабелла, поднимаясь.
Ее сдержанность не укрылась от мистера Осмонда, что только подогрело его интерес, заставив вспомнить давешний вопрос.
– Боюсь, то, что я слышал позапрошлым вечером, правда: вы слишком жестоки с этим джентльменом.
Изабелла посмотрела на обессилевшего гладиатора.
– Это не так. Я с ним подчеркнуто добра.
– Так ведь и я о том же! – обрадовался Гилберт Осмонд.
Тут следует объяснить, отчего поднялось его настроение. Как нам известно, он питал слабость ко всему оригинальному, редкому, изысканному – к предметам наивысшего качества. И вот, повстречав лорда Уорбертона, которого считал отличным примером своей расы и порядка, вновь загорелся идеей добиться юной леди, достойной места в коллекции избранных экспонатов – раз уж она отвергла предложение столь благородного человека. Лордство Гилберт Осмонд ценил высоко: не столько за выдающиеся качества его представителей, кои, на его взгляд, легко было превзойти, сколько за соответствие духу времени. Он ведь так и не простил судьбу за проплывшее мимо герцогство и как никто понимал, насколько неожиданным выглядит поведение Изабеллы. Чего-то сродни подобному он и ждал от будущей супруги.
В разговоре с прекрасным другом Ральф Тушетт, как мы знаем, довольно подчеркнуто обозначил свое восхищение достоинствами Гилберта Осмонда, однако, пребывая в Риме, в свете поведения сего джентльмена, он, видимо, осознал скудность той похвалы. Осмонд ежедневно какую-то часть времени проводил в компании Изабеллы и ее друзей, производя впечатление человека, невероятно легкого в общении. Кто бы не заметил, что ему в равной степени дается владение собой и непосредственность! На фоне этого, возможно, Ральф и ставил ему в укор прежнюю слабую общительность. Даже презренный родич Изабеллы вынужден был признать: общение с Осмондом приносит истинное удовольствие. Храня невозмутимость, тот умел складно пошутить, блеснуть эрудицией, ввернуть уместное словцо, будто, угадав с моментом, поднести вам зажженную спичку к сигарете.
