Его самого это забавляло, как только может забавлять того, кто редко чему-то удивляется, а потому он представлялся человеком мало не блистательным. Не то чтобы его приподнятое настроение бросалось в глаза – творя симфонию собственного удовольствия, он бы и пальцем не щелкнул по басовому барабану. Осмонд питал смертельную неприязнь к громким, резким нотам, к тому, что сам именовал вспышками несуразности. Мисс Арчер порой казалась ему чересчур ретивой и пылкой. Прискорбно, что она обладала сим недостатком, ведь когда бы не он, таковых у нее не сыскалось бы вовсе; тогда, с гладким, точно полированная слоновая кость, характером, она стала бы такой, какой Осмонд ее, в сущности, и хотел видеть. Однако его характер пусть и не был ярким, зато обладал глубиной; и в эти заключительные дни римского мая он познавал довольство под стать медленным и спонтанным прогулкам под соснами Вилла Боргезе [31], среди ароматных луговых цветов и замшелого мрамора. Ему нравилось решительно все, а ведь ему никогда еще не нравилось так много всего и сразу. Переживали ренессанс старые впечатления, старые радости; как-то вечером, вернувшись в комнату в таверне, Осмонд сочинил небольшой сонет, предваренный заголовком «Рим, посещенный заново». День или два спустя он показал стройное и остроумное произведение Изабелле, сопроводив его объяснением, мол, это в итальянской традиции – отмечать жизненные события данью музе.
Радость ему всегда выпадала неяркая и слишком часто сопровождала его по жизни лишь смутным ощущением. Он не мог не признать, как некая несправедливость мешает живительной росе заметного блаженства окропить его душу. Но сейчас, сейчас он был счастлив, пожалуй, как никогда, и чувство сие имело под собой твердый фундамент: сознание успеха, приятнейшее переживание для человеческого сердца. Как же не хватало его Осмонду; до того сильно, что он пресытился его отсутствием. Частенько он сам себе напоминал: «Ах нет, я не испорчен, совсем не избалован. Ежели я и преуспею в жизни, то полностью заслуженно». Он был чересчур склонен полагать, будто «заслужить» блага, прежде всего, значило страстно желать их. Не то чтобы он совсем ни разу не покорял вершин; время от времени он мог признаться, хоть и не вдаваясь в детали, какому-нибудь слушателю, будто бы почивает на лаврах. Хотя некоторые из его побед порядком устарели, другие же дались слишком просто. Нынешняя, против ожиданий, стоила не таких уж крупных трудов, но и легкость ее, скорость свершения была достигнута лишь благодаря исключительному усилию, такому, на которое он и сам себя не полагал способным. Желание заполучить тот или иной трофей и с гордостью выставить его на обозрение не покидало Осмонда с юности; однако с течением времени условия, почитавшиеся весомым доказательством неповторимости, стали вызывать у него все больше отвращения, как та же демонстрация лихости путем вливания в себя множества пинт пива. Наверное, какая-нибудь безымянная картина на стене музея, будь она сознательна и бдительна, испытала бы то же особенное удовольствие, когда в тебе, наконец, – и совершенно внезапно, – опознают творение великого мастера, по столь тонкой и неприметной черте, как стиль. «Стилем» Осмонда было то, что эта девушка, с небольшой сторонней помощью, и разглядела в нем; и вот теперь, без ума от счастья, она раструбит об открытии миру, тогда как Осмонд не приложит к тому никаких усилий. Она сама все сделает за него, и ожидания не пропадут втуне.
Незадолго до назначенного времени отбытия эта юная особа получила от миссис Тушетт телеграмму, в которой сообщалось следующее:
