Угрюмое и странное, сие заявление, однако, не поразило Изабеллу. Думы ее занимало то, что подходит к концу приятное, пусть и прискорбно недолгое пребывание в Риме. При этом в голове у нее рисовался образ миниатюрной принцессы былых веков, в объемном платье и коронной мантии, шлейф которой умеючи могли нести разве что пажи да историки. Мысли же о том, что столь интересным это время стало благодаря почти одному только мистеру Осмонду, Изабелла изо всех сил старалась не допускать. Она уже воздала ей по справедливости, с лихвой. Себе же сказала, что ежели им с Осмондом грозит более никогда не свидеться, то, может, оно и к лучшему. Счастливые события не повторяются, а ее приключение уже сменило облик и виделось побережьем романтического острова, откуда она, насытившись гроздьями черного винограда и подгоняемая попутным ветром, выходит в море. Возможно, потом она вернется в Италию и увидит перемены в Осмонде, в этом странном мужчине, который нравился ей таким, какой он есть. И было бы лучше тогда не возвращаться вовсе, чем так рисковать. А ежели она не вернется, то тем печальней от того, что сия глава закроется. Изабелла ощутила короткий укол в самое сердце и едва не заплакала. Боль не давала ей раскрыть рта; молчал и Гилберт Осмонд: не говоря ни слова, он смотрел на Изабеллу.
– Езжайте, посмотрите мир, – произнес он наконец низким, теплым голосом. – Перепробуйте все, познайте жизнь. Будьте счастливы и празднуйте победу.
– Какую победу вы предлагаете мне праздновать?
– Как же, победу свободы делать что угодно.
– Как по мне, такой триумф сродни поражению! Пустые занятия ради собственной радости порой утомительны.
– Вот именно, – быстро, но спокойно сказал Осмонд. – Как я намекнул буквально только что, однажды вы утомитесь. – Он немного помолчал. – Даже не знаю, может, мне стоит дождаться этого момента, дабы сообщить то, чего я хочу.
– Ах, не знаю, что вы хотите мне сказать, и посему ничего советовать не стану. Но, утомленная, я ужасна, – по-женски не к месту прибавила Изабелла.
– Не верю. Допускаю, что иногда вы поддаетесь гневу, хоть и не видел этого собственными глазами. Однако уверен, что сердитой вы быть не можете.
– Даже когда теряю терпение?
– Вы его не теряете, а находите. – Осмонд говорил с благородной искренностью. – Отличные, должно быть, выдаются мгновения.
– Вот бы мне найти его сейчас! – нервно воскликнула Изабелла.
– Я не боюсь. Опущу руки и буду вами восхищаться. Говорю совершенно серьезно. – Он подался вперед, положив ладони на колени, и на какое-то время опустил взгляд на пол. – Я хотел вам сказать, – продолжил он наконец, снова посмотрев на Изабеллу, – что, похоже, люблю вас.
Она вскочила.
– Ах, оставьте это до тех пор, пока я не устану!
– Устанете? Выслушивать то же от других? – Он следил за ней, не вставая. – Нет, либо сейчас, либо никогда. Но сказать я это должен, в конце концов, именно сейчас. – Она отвернулась было, но остановилась и посмотрела на него. Так эти двое провели некоторое время, глядя друг на друга, ясно и полностью сознавая важность момента. Затем Осмонд встал и подошел к Изабелле с большим трепетом, словно опасаясь позволить себе фамильярность. – Я безумно в вас влюблен.
Он повторил признание, будто в пустоту, ни к кому не обращаясь, не ожидая услышать ничего в ответ и только лишь стремясь выговориться. Слезы все же выступили на глазах у Изабеллы: на сей раз она не сумела пересилить острую боль; внутри нее словно бы щелкнул некий тонкий механизм, но затянулась ли его пружина или, напротив, высвободилась, Изабелла сказать не могла. Завершивший свою речь Осмонд казался ей прекрасным и искренним, словно бы овеянный золотым сиянием ранней осени, однако в душе она отступила перед ним – не отвернувшись, – как отступала в других похожих ситуациях.
– О, прошу, не говорите так, – натужно ответила она, выдавая страх, что ей опять придется выбирать. Истинным могуществом этот ужас наделяла та же сила, что, по идее, должна была начисто изгнать его: чувство таящейся в глубине ее сердца возвышенной и чистой страсти. Она, страсть, томилась там, точно гора денег в сейфе, и прикоснуться к ней не позволял все тот же самый ужас. Казалось, тронь – и все пропало.
– Вот уж не думал, что вы так серьезно это воспримите, – признался Осмонд. – Мне почти нечего вам предложить. Я сам доволен малым, но хватит ли этого вам? Ни состояния, ни славы, ни связей в мире. Я ничего не предлагаю и признаюсь лишь потому, что, как мне кажется, этим вас не задену. Как-нибудь однажды вы и вовсе посмеетесь. Мне, заверяю вас, и так отрадно, – продолжил он, чутко подавшись к ней и неуверенно, под стать случаю, наминая шляпу в руках, глядя на Изабеллу твердым, ясным и чуть страдальческим взглядом. – Мне не больно, ведь это совершенно просто. Для меня вы навсегда останетесь важнейшей женщиной на всем белом свете.
Изабелла мысленно представила себя именно такой, присмотрелась и подумала, что определенно вписывается в образ. И все же в ее ответе не было и намека на благодушие:
