Назавтра она вернулась во Флоренцию в сопровождении кузена. Ральф Тушетт, обычно неспокойный в поездах, где приходится подолгу высиживать на месте, очень хорошо отозвался об этих самых нескольких часах в вагоне состава, умчавшего их компанию из города, столь дорогого сердцу Гилберта Осмонда, – о часах, что положили начало большому путешествию. Мисс Стэкпол задержалась; она планировала совершить короткую поездку в Неаполь при пособничестве мистера Бантлинга. До отбытия миссис Тушетт, намеченного на четвертое июня, у Изабеллы оставалось еще три дня, в которые она решила исполнить обещание и навестить Пэнси Осмонд. Однако первоначальному плану некоторое время грозили кое-какие изменения – в свете предложения мадам Мерль. Эта особа по-прежнему пребывала в Каза Тушетт, однако так же намеревалась покинуть Флоренцию с целью посетить древний замок в горах Тасканы, резиденцию местной благородной семьи, узы знакомства с которой (а знала она их «уже целую вечность») казались Изабелле, – видевшей у подруги фотографии гигантского особняка за зубчатыми стенами, – огромной привилегией. Она упомянула этой счастливой женщине, что мистер Осмонд попросил навестить его дочь, умолчав при том о признании в любви.
– Ах,
– Так давайте вместе, – логично рассудила Изабелла; именно так: «логично рассудила», а не «предложила с энтузиазмом». Все-таки свое небольшое паломничество она рассчитывала совершить в одиночестве. И тем не менее была готова принести свое мистическое чувство в жертву уважению к старшей подруге.
– Если так подумать, то зачем ехать нам обеим? Времени осталось мало, а успеть надо многое.
– Что ж, хорошо, я могу съездить и одна.
– Не уверена насчет вашей одиночной поездки в дом привлекательного холостяка. Он был женат, но уж очень давно!
Изабелла уставилась на мадам Мерль.
– Так ведь мистера Осмонда нет, какая разница?
– Видите ли, никто этого не знает.
– Никто? О ком вы?
– Обо всех.
– Раз уж вы туда собирались, то почему бы не съездить мне?
– Потому что я – старое чучело, а вы – прекрасная молодая женщина.
– Но вы-то никому ничего не обещали.
– Много же вы думаете о данном вами слове! – чуть насмешливо заметила старуха.
– Своим обещаниям я придаю огромное значение. Вас это удивляет?
– Вы правы, – вслух поразмыслила мадам Мерль. – Вы лишь желаете сделать приятное ребенку.
– Я очень желаю сделать девочке приятное.
– Ну так поезжайте и навестите ее, никто ни о чем не догадается. И передайте, что ежели бы не приехали вы, то я – точно приехала бы. А вообще, – поправилась мадам Мерль, – не говорите этого. Ей будет все равно.
По пути к вилле мистера Осмонда, в открытом экипаже да по извилистой дороге, Изабелла размышляла, что же имела в виду ее подруга, сказав, будто бы никто ничего не узнает. Время от времени эта дама, которая, как правило, своей прямотой напоминала моряка, предпочитающего открытое море порожистым каналам, выдавала ремарки двусмысленного толка, позволяла себе неискренность. Какое дело Изабелле Арчер до пошлого мнения неизвестных людей? Не предположила ли мадам Мерль, будто она способна на поступок, который требовал бы скрытности? Разумеется, нет! Наверное, она имела в виду нечто иное, просто время до отъезда поджимало, вот и не успела разъяснить. Когда-нибудь Изабелла вернется к этому вопросу; в некоторых вещах она предпочитала предельную ясность.
Когда ее проводили в гостиную мистера Осмонда, она услышала, как в другой комнате играет на фортепьяно Пэнси. Девочка «музицировала», и Изабелла с теплом отметила про себя, что обязанность ребенок исполняет с тщанием. Пэнси вошла, оправила платье и, пуча глаза от стараний и любезности, принялась исполнять обязанности хозяйки в отцовском доме. Изабелла провела у нее полчаса, а Пэнси порхала, точно маленькая фея в пантомиме, взлетающая на невидимых тросиках, – не щебеча, но ведя беседу, демонстрируя такой же вежливый интерес к делам Изабеллы, с которым сама Изабелла интересовалась ее жизнью. Изабелла только диву давалась: еще никогда не подносили ей столь белоснежного, благоуханного цветка, взращенного рукою человека. Как славно обучили ребенка, какой милой ее воспитали и при том какой невинной и простой сохранили! Изабеллу всегда интересовал вопрос такого характера, такого качества души, когда в человеке ощущается этакая глубокая тайна, и вплоть до сего момента ей было радостно подозревать, что этот нежный цветочек все знает и все понимает. Происходила ли идеальная искренность Пэнси из одного чувства неловкости? Возможно, она просто надела маску, дабы угодить отцовской гостье, или все-таки то было прямым выражением непорочной натуры?
