За час в прекрасном и сумрачном жилище мистера Осмонда – окна притенили, чтобы не впускать жар, и лишь местами сквозь узкую щелку пробивался свет роскошного лета, выхватывая из плотной тени поблекшие цвета и потускневшую позолоту, – беседа с дочерью главы дома удачно решила сей вопрос. Пэнси и впрямь оказалась белым листом, которому успешно помогли сберечь чистоту. Ей были чуждо притворство, лукавство, раздражительность, одаренность, разве что два или три тонких инстинктивных навыка: видеть, кто есть друг, избегать ошибок, заботиться о старой игрушке и новом платье. В придачу к такой нежности шла трогательность: девочка легко могла пасть жертвой судьбы. Сопротивляться року ей не хватило бы ни воли, ни силы, ни гордости. Ее ничего не стоило бы ввести в заблуждение, сокрушить, и единственной ее защитой было бы знание о том, когда и за что цепляться.
Пэнси провела по дому гостью, попросившую разрешения снова пройтись по комнатам, и поделилась мнением о нескольких произведениях искусства. Рассказала о планах, занятиях, видах отца; она вовсе не красовалась, просто сочла должным поделиться именно тем, что столь приметная гостья наверняка захотела бы услышать.
– Прошу, скажите, – попросила девочка, – папенька в Риме виделся с мадам Катрин? Он говорил, что ежели будет время, навестит ее. Видимо, времени не нашлось. Папенька любит, когда времени много. Он желал поговорить о моем образовании. Оно, видите ли, не окончено. Уж и не знаю, на что еще меня можно направить, но, по-видимому, конец не скоро. Папенька как-то обещал завершить мое обучение лично. Последние года два услуги менторов для знатных девушек очень дороги. Папенька не богат, и было бы жаль, когда бы ему пришлось тратиться на меня. Я того не стою. Учусь не очень быстро, и память не цепкая. Вот когда мне нравится, что говорят, то уж тогда да, она работает, а из книг я ничего не приобретаю. У меня была подруга, и ее забрали из обители в четырнадцать, чтобы… как же это говорится по-английски… приданое сообразить. Так верно? Надеюсь, вы поняли. Семья хотела сэкономить денег ей на свадьбу. Не знаю, вдруг и папенька для того желает сберегать деньги. Для моей свадьбы. Выдать дочку замуж так дорого стоит! – продолжала со вздохом Пэнси. – Думаю, папенька ради этого экономит. Как бы там ни было, мне пока еще рано думать о замужестве, и мне пока ни один джентльмен не мил. То есть ни один, кроме него. Не будь он моим отцом, я бы, наверное, хотела стать ему женой. Я бы лучше осталась ему дочерью, чем стала женой… кому-нибудь постороннему. Я по нему сильно скучаю. Правда, не так сильно, как вы могли бы подумать, ведь мы и так с ним редко виделись. Главным образом по праздникам. Я, пожалуй, даже больше тоскую по мадам Катрин, только вы ему об этом не говорите. Вы больше с ним не увидитесь? Какая жалость, и ему тоже будет очень жаль. Из всех, кто сюда заглядывает, мне вы нравитесь больше прочих. Комплимент не важный, ведь к нам мало кто заезжает. С вашей стороны было очень мило наведаться, – так далеко от дома забрались! – да и я пока еще совсем ребенок. О да, у меня тут детские занятия. А когда
Ее пожелание Изабелла удовлетворила. Сняла перчатки и села за фортепьяно, а Пэнси встала рядом и принялась ловить взглядом, как белые руки порхают над клавиатурой. Закончив, Изабелла поцеловала дитя на прощание, обняла и долго смотрела на нее.
– Будь покладистой, – велела молодая женщина. – Радуй папеньку.
– Мне кажется, ради этого я и живу, – ответила Пэнси. – Радости у него в жизни мало. Он очень грустный человек.
