Миссис Ладлоу, как я уже сказал, принесла Парижу жертву, но все же у нее оставались сомнения и неразрешенные у этого алтаря вопросы. После того как к ней присоединился муж, досада лишь усугубилась тем, что он не поспешил разделить мысли супруги. Предметом обсуждения для всех была Изабелла, однако Эдмунд Ладлоу, как и прежде, отказался удивляться, расстраиваться, озадачиваться или восхищаться чем-либо, что совершила или не сумела совершить свояченица. Ум миссис Ладлоу не знал покоя. В один момент она думала, что этой юной женщине впору вернуться домой и обосноваться в Нью-Йорке – хотя бы «купить дом Росситеров, с хорошенькой оранжереей и прямо за углом от нас». В другой момент она не могла скрыть удивления тем, что сестра никак не выйдет за представителя какого-нибудь крупного аристократического рода. В целом же, как я сказал, миссис Ладлоу умаялась гадать и удивляться. Ей куда милее было то, что состояние досталось Изабелле; в ее глазах тщедушная и обездоленная сестрица приобрела недостающий вес, хоть и не такой значительный, как хотелось бы Лили. У нее-то в голове, непонятно каким образом, подобное возвышение было неразрывно связано с бесконечными утренними визитами и вечерними гуляниями. Без сомнений, Изабелла сильно обогатилась духовно и умственно, да только проигрывала в светском смысле: на этом поле брани трофеев она не завоевала, как ни ждала тех миссис Ладлоу. И хотя Лили имела чрезвычайно расплывчатые представления о подобных достижениях, именно от Изабеллы она ждала, что они приобретут вещественность и четкий контур. Изабелла, по ее мнению, не добилась ничего, чего не получила бы в Нью-Йорке, и вот миссис Ладлоу взывала к мужу, негодуя, любопытствуя, не наслаждается ли сестра в Европе некими благами, каких не могло бы предложить общество их города. Но мы-то с вами знаем, что Изабелла свои завоевания свершила, а были они важнее тех, которые могла бы осуществить в родных землях, или нет, – уже вопрос намного более тонкий, и я, не без сожаления, вновь упоминаю, что эти свои призы она на обозрение публики не выставляла. Она не поведала сестре историю лорда Уорбертона, ни намеком не упомянула о настроениях мистера Осмонда, пусть даже для молчания не было более веской причины, чем тривиальное нежелание говорить. Куда романтичнее было помалкивать и втайне ото всех упиваться собственной любовной историей, а просить совета у бедной Лили хотелось еще меньше, чем закрыть и убрать на полку сей драгоценный том. Однако Лили было невдомек, в чем обделила ее сестрица, и потому ее малопонятная судьба заранее казалась обреченной. Впечатление сие подтверждалось тем фактом, что, к примеру, умалчивала о мистере Осмонде Изабелла столь же постоянно, сколь вспоминала его, вот миссис Ладлоу и чудилось, будто сестрица растеряла всякое мужество. Столь непостижимый результат такого головокружительного события, как состояние в наследство, само собой, сбивал жизнерадостную Лили с толку, лишний раз утверждая ее во мнении, будто Изабелла не от мира сего.
Впрочем, можно было бы подумать, что с отъездом родственников наша юная леди, напротив, достигла пика мужества. Она могла бы найти занятие отчаянней, чем зимовка в Париже: в некоторых отношениях, столица Франции напоминала Нью-Йорк, она была как вылизанная заумная проза. Еще никогда Изабелла не чувствовала свободу столь остро, не казалась себе столь взбалмошной и ничем не скованной, как на перроне станции Юстон в один из последних дней ноября, – когда сходила с поезда, увозившего бедняжку Лили, ее мужа и детей в порт Ливерпуля. Ей пошло на пользу побаловать себя, и она эта знала; а как мы помним, она была весьма наблюдательна и искала, что для нее будет лучше всего. Сопровождая незавидных попутчиков из Парижа в Лондон, Изабелла стремилась извлечь как можно больше удовольствия из положения. Поехала бы и до Ливерпуля, когда бы Эдмунд Ладлоу не попросил об одолжении: не делать этого. Лили, сказал он, утратила покой и сыплет неудобными вопросами.
Изабелла взглядом проводила поезд, послала воздушный поцелуй старшему из племянников – сорванцу, опасно свесившемуся из окна вагона (для него расставание стало поводом к безумному веселью), – а после скрылась в тумане лондонских улиц.
