Мы же, однако, знаем о бедняге Ральфе больше, чем кузина, а потому с легкостью поверим в то, что за несколько часов, которые последовали за его прибытием в Палаццо Крешентини, он успел много чего подумать и почувствовать. Маменька, в буквальном смысле, приветствовала его чудесной новостью, пронзившей холодом куда сильнее даже поцелуя миссис Тушетт. Ральф был поражен и раздавлен: его расчеты не оправдались, и человек, к которому он питал наибольший интерес, оказался потерян. Теперь его мотало по дому, точно лодку без прави́ла по каменистому руслу реки, или он сидел в саду, растянувшись в большом плетеном кресле и надвинув на лицо шляпу. Его сердце сковало льдом, ведь произошло событие, ужаснее которого он вообразить не мог. Что оставалось делать, что говорить? Не изображать ведь радость! А биться за девушку имело смысл лишь в том случае, ежели был шанс на успех. Убеждать ее в том, что человек, искусству которого она поддалась, имеет гнусные и низкие мотивы, разумно было только в том случае, ежели она даст себя убедить. Ральфу одинаково тяжело было и раскрыть свои чувства, и прятать их. При том он знал – или же предполагал, – что помолвленная пара ежедневно заново произносит обеты друг другу. Осмонд редко заглядывал в Палаццо Крешентини, зато Изабелла встречалась с ним в других местах, более не тая своей помолвки – теперь, когда о ней узнали все. Она ангажировала экипаж на целый месяц, дабы не оставаться в долгу перед теткой за средства достижения цели, которой сама миссис Тушетт не одобряла, и по утрам ездила в парк Кашине. В ранние часы за городом никто не стал бы мешать влюбленным. Юная леди в компании избранника, присоединявшегося к ней в самой глухой части парка, гуляла в серых итальянских сумерках под соловьиные трели.
Как-то утром, вернувшись с прогулки, примерно за полчаса до ланча, она оставила свой транспорт во дворе и, вместо того чтобы подняться по ступеням огромной лестницы, пересекла двор, прошла под аркой и оказалась в саду. Милее места в тот час был просто не вообразить. Все тут застыло в ожидании полудня; тенистая беседка уподобилась теплой и просторной пещере. Ральф, окутанный прозрачным сумраком, сидел у цоколя статуи Терпсихоры [36] – танцующей нимфы с длинными, тонкими пальцами, в раздутых, как у Бернини [37], складках туники. При виде развалившегося в кресле кузена Изабелла даже приняла его за спящего. Своей легкой поступью по траве она его не разбудила, но прежде чем развернуться и уйти, остановилась и посмотрела на него. В этот момент он открыл глаза. Изабелла присела в плетеное кресло, точно такое же, в каком сомлел Ральф, и пусть, охваченная раздражением, она винила его в холодности, от нее не укрылось, что он над чем-то размышляет. Отстраненное его поведение она списала на слабость от болезни и, отчасти, на волнения из-за доставшейся в наследство собственности, – плоды эксцентричных распоряжений, которых не одобряла миссис Тушетт, и которые, как поведала Изабелле тетка, встретили сопротивление других партнеров по банку. «Ему стоило бы съездить в Англию, – говорила миссис Тушетт, – а не во Флоренцию возвращаться. Дома его не было вот уже несколько месяцев, и банком он интересуется не более, чем обстановкой в Патагонии».
– Простите, что разбудила, – сказала Изабелла. – Вы так устало выглядите.
– И я правда очень утомился, но не спал. Думал о вас.
– Так вы от этого устали?
– Изрядно. Эти мысли ни к чему не ведут. Дорога дальняя, и конца ей не видно.
– А где он, этот конец? Чего желаете достичь? – спросила она, складывая зонтик.
– Ясного определения тому, что я думаю о вашей помолвке.
– Не думайте об этом слишком много, – легко ответила она.
– Хотите сказать, не мое дело?
– Да, определенные границы есть.
– Хотелось бы их установить. Полагаю, вы считаете мои манеры дурными. Я ведь вас так и не поздравил.
– Представьте, я заметила. И думала, отчего же вы молчите.
– Тому есть множество веских причин. Сейчас все расскажу, – произнес Ральф. Он снял шляпу и, опустив ее на землю, посмотрел на Изабеллу. Затем откинулся назад, под защиту Бернини, устроив голову на мраморном пьедестале и свободно положив руки на подлокотники широкого кресла. Вид у него был смущенный, и он долго тянул. Изабелла молчала. Обычно ей было жаль тех, кто испытывает смущение, но раз уж Ральф не собирался воздавать хвалу ее благородному решению, подсказывать она ему ничего не собиралась. – Кажется, я еще не оправился от удивления, – наконец продолжил кузен. – Вас пойманной я ожидал увидеть в последнюю очередь.
– С какой это стати меня кто-то поймал?
– Так ведь вас в клетку посадят.
– Ежели мне моя клетка по сердцу, вас это волновать не должно, – ответила Изабелла.
– Вот чему я удивляюсь. Вот о чем я раздумывал.
– Раз уж думали, то должны представлять и мои мысли! У меня все хорошо, я всем довольна.
– Должно быть, вы неимоверно изменились. Еще год назад вы превыше всего ценили свободу. Вам только и хотелось, что повидать жизнь.
