– Во всем, что заставляет человека заботиться о людях, мистеру Осмонду нет равных. Может, и есть где-то более благородные натуры, но я не имела удовольствия встретить таковых. Мистер Осмонд лучший из всех, кого я знаю. Для меня он вполне хорош, интересен и умен. Меня гораздо сильнее поражает то, что у него есть и что он собой представляет, чем то, чего у него, возможно, не сыщется.
– Я представлял себе ваше чарующее будущее, – будто не слыша ее тираду, заметил Ральф. – Утешался тем, что в мыслях устраивал ваш славный путь. На нем вас не ждало ничего подобного. Вы не должны были пасть так запросто и скоро.
– Пасть, говорите?
– Так мне видится то, что вас постигло. Для меня вы прежде парили в высоком синем небе, на волнах сиятельного света, недосягаемая для мужчин. Но тут кто-то метнул вверх увядший розовый бутон, снаряд, что нипочем не должен был вас достать, и вот вы пикируете на землю. Мне больно, – дерзновенно сказал Ральф, – так больно, будто это я сам сверзился с небес!
Выражение мучительного непонимания и удивления на лице его собеседницы углубилось.
– Решительно не возьму в толк, – повторила она. – Говорите, что утешались, выстраивая мой путь по жизни… Этого мне не уразуметь. Смотрите, не увлекайтесь, не то решу, что вы ищете потехи за мой счет.
Ральф покачал головой.
– Я не боюсь того, что вы не верите в мои великие планы.
– Что вы имеете в виду, говоря, будто я парила в небе в волнах света? – продолжала допытываться Изабелла. – Я никогда не поднималась выше, чем я сейчас. Для девушки нет неба выше, чем выйти за… за любимого, – сказала бедняжка Изабелла, уносимая в дебри менторства.
– Так я критикую вашу любовь к тому, о ком речь, дорогая кузина. Стоило сказать, что подходящий для вас мужчина должен быть куда активнее, крупнее и свободней по натуре. – Ральф немного поколебался и прибавил: – Никак не отделаюсь от чувства, что Осмонд, говоря кратко, несколько… мелковат. – Эпитет он произнес без ударения; боялся, что Изабелла снова раскраснеется.
Как ни странно, она хранила задумчивое молчание.
– Мелковат? – переспросила она потом с большим чувством.
– По-моему, его взгляды узки, эгоистичны. Он воспринимает себя слишком серьезно!
– Он очень себя уважает, и я его за это не виню, – сказала Изабелла. – Уважаешь себя – куда вернее будешь уважать окружающих.
На мгновение Ральф позволил себе обмануться ее рассудительным тоном.
– Да, но все относительно. Надо же понимать свое место среди людей, в событиях. Вряд ли мистеру Осмонду это под силу.
– Главное, меня устраивает его место рядом со мной. Он ему соответствует.
– Признаю, он воплощенье вкуса, – продолжал Ральф, усердно пытаясь придумать, как бы так описать низменные наклонности Гилберта Осмонда и не быть понятым превратно. Поэтому обрисовал характер жениха отстраненно, сухо: – Он судит и оценивает, одобряет и осуждает, и все – руководствуясь собственным вкусом.
– Большое счастье, что вкус у него отменный.
– Вкус у него и впрямь отменный, раз в невесты он выбрал вас. Однако вы видели когда-нибудь, чтобы такой поистине отменный вкус расстраивался?
– Надеюсь, меня минует участь не угодить вкусу мужа.
Услышав это, Ральф испытал неожиданный прилив вдохновения и страсти.
– Ах, как своенравно, как недостойно вас! Вы не созданы для подобной мерки, вы созданы для чего-то большего, нежели стоять на страже чувств убогого дилетанта!
Изабелла взвилась, встав, и Ральф поднялся следом. Некоторое время они глядели друг на друга так, будто Ральф бросил в адрес кузины вызов или оскорбление.
– Вот вы и перешли границу, – тихо произнесла Изабелла.
– Я высказал, что было на уме, и все из любви к вам!
Изабелла побледнела. Неужто и кузен решил затесаться в список докучающих ей мужчин? Немедленно захотелось вычеркнуть его.
– Ах, так значит, вы не беспристрастны!
– Я вас люблю, но люблю безнадежно, – поспешил сказать Ральф, выдавив улыбку и чувствуя, что этим своим последним заявлением высказал куда больше, чем намеревался.
Изабелла отошла и оглядела залитый солнцем замерший сад. Через непродолжительное время она снова обернулась к Ральфу.
