В то же время огонь восторга Осмонда хоть и сиял ослепительным светом, едва ли чадил. Его удовлетворение не принимало пошлой формы: экстаз скромных равен триумфу самообладания. Подобное положение дел делало Осмонда восхитительным партнером, выражение влюбленности и преданности не покидали его лица. Он всегда был любезен и нежен, демонстрируя одновременно – что вообще-то не доставляло трудностей – пылкость чувств и глубину намерений. Своей молодой избранницей он был невероятно доволен: мадам Мерль преподнесла ему бесценный подарок. Разве может что-то скрасить жизнь лучше, чем высокий дух, настроенный на мягкое звучание? Ведь нежность и надлежит сберечь для себя, тогда как обществу, исповедующему соревнование и превосходство, – оставить целеустремленность? Какой еще дар в спутнице осчастливит больше, как не резвый, мечтательный ум, не повторяющий за мужем мысли, но отражающий их сверкающим, начищенным зеркалом? Осмонду отвратно было дословное повторение его идей – они тогда казались затасканными, глупыми; милее было, когда они обретали свежее звучание, как те же «слова», положенные на мелодию. Эгоизм Осмонда не пустил глубоких корней и не заставил желать скучной жены, и разум избранницы он представлял не глиняным, а серебряным блюдом, предлагающим гору спелых, восхитительных плодов. Беседы с супругой он воображал как лакомство, десерт и в Изабелле обрел то самое серебро, поющее чистейшим звоном от легкого прикосновенья. Даже оставаясь в неведении, Осмонд знал, что их союз не снискал благосклонности ее родни, однако относился к ней, как к совершенно независимому человеку, и посему не удостоил и капли сожаленья неприятие семьей. Тем не менее одним утром он осторожно упомянул о том.
– Им не нравится разница в нашем состоянии, – произнес Осмонд. – Они полагают, будто я влюблен в ваши деньги.
– Вы о моей тетке… или о кузене? – спросила Изабелла. – Откуда знаете, о чем они думают?
– Вы не сказали, что они довольны. На днях я написал миссис Тушетт, но она мне так и не ответила. Будь они рады, я бы как-то это понял, и то, что я беден, а вы богаты, – лучшее объяснение отсутствию каких-либо на то указаний. Разумеется, когда бедный мужчина женится на богатой девушке, он должен быть готов к осуждению. Впрочем, оно не заботит. Заботит другое: лишь бы
– Любовь к вам меня облагородила, – сказал он в другой раз. – Прибавила мне мудрости и простоты, а еще, не покривлю душой, сделала меня ярче, приятнее и даже сильнее. Прежде я многого хотел и злился, ничего не получив. Утешал себя, мол, и так хорошо, как говорил вам когда-то. И все-таки я был подвержен раздражению, болезненным, бесплодным приступам голода и желания. Теперь я поистине удовлетворен, ведь о лучшем нельзя и помыслить. Я словно бы тщился прочесть книгу в сумраке, и вдруг мне затеплили лампу. Я гробил глаза над фолиантом жизни, не находя награды за свои страданья, зато теперь, когда я могу прочесть его как следует, вижу, что история просто восхитительна. Дорогая моя девочка, что за долгий летний день у нас впереди! Вторая половина итальянского дня, овеянного золотистой дымкой, когда тени еще только берутся расти, и кругом такая возвышенная легкость, – в свете, воздухе, пейзаже, любимых мне с младых ногтей, и к которым вы сами уже прониклись любовью. У нас есть то, что наше по праву, не говоря уже о нас самих. У нас есть способность к восхищению и несколько крупных замыслов. Мы не глупы, не подлы, не скованны узами невежества или безотрадности. Вы замечательно свежи, а я замечательно выдержан. Мое бедное дитя станет нам отрадой, постараемся устроить ей какую-никакую жизнь. Все уже налилось, приобрело по-итальянски спелый цвет.
