Ральф выслушал кузину с превеликим вниманием, так, словно все ее слова заслуживали глубокого осмысления; однако же, по правде, он обдумывал их лишь вполовину силы, вторую же пустил на то, чтобы приспособиться к бремени того впечатления, которое они на него произвели – впечатления пылкой преданности и веры. Ошибаясь, Изабелла верила и в заблуждении своем, как ни прискорбно, была последовательна. Водилась за кузиной такая вот чудесная привычка, и сейчас она придумала красивую сказку о Гилберте Осмонде, полюбила его не за то, чем он обладал, а за его бедность и ущербность, облеченные достоинством. Ральф помнил, как говорил папеньке, мол, желает дать ей возможность полностью исполнить мечту. Так он и поступил, а девушка вошла во вкус и воспользовалась подаренною роскошью. Теперь бедняга Ральф не знал, куда деваться со стыда, ему было дурно. Последние слова Изабелла произносила глухо, тяжелым и убежденным тоном, чем практически оборвала беседу, подведя под ней черту, когда развернулась и направилась к дому. Ральф шел подле нее; вместе они пересекли двор, и он остановился у крыльца. Изабелла обратила на кузена ликующий взгляд, в котором больно было видеть чистейшую благодарность. Собственным противостоянием он лишь помог ей утвердиться в своей линии.
– Не присоединитесь за завтраком? – спросила Изабелла.
– Нет, я не хочу завтракать. Не голоден.
– Вам нужно поесть, – сказала девушка, – а то живете на одном воздухе.
– Верно, все именно так. Вот вернусь в сад – полакомлюсь еще глоточком. Я проводил вас, желая лишь сказать вот о чем: в прошлом году я говорил, что ежели вам случится угодить в неприятности, я буду чувствовать себя ужасно обманутым. Так вот, сегодня меня постигло именно такое чувство.
– По-вашему, у меня неприятности?
– Ошибиться – уже угодить в неприятности.
– Что ж, ладно, – сказала Изабелла. – Вам я о своих невзгодах жаловаться не стану! – С этими словами она пошла вверх по ступеням.
Ральф провожал ее взглядом, не вынимая рук из карманов. И, вздрогнув от прохлады обнесенного высокой стеной дворца, поспешил вернуться в сад – насыщаться дальше флорентийским солнцем.
Прогуливаясь по Кашине с возлюбленным, Изабелла даже и не подумала сообщать, насколько нежеланен он в Палаццо Крешентини. Скромное противоборство ее замужеству со стороны тетки и кузена не произвело на нее большого впечатления; вся суть его сводилась к тому, что Гилберт Осмонд им просто не нравится. Неприязнь эта у Изабеллы тревог не вызывала и не печалила, служа лишним доказательством тому несомненному и чудесному факту, что замуж она выходит ради себя самой. Ради окружающих совершают поступки иного рода, зато такие – ради собственной радости, а радость Изабеллы подкреплялась восхитительным поведением ее возлюбленного.
Гилберт Осмонд был влюблен и не заслуживал меньшего в эти спокойные и ясные деньки, которые отделяли влюбленных от исполнения надежд в то время, пока Ральф Тушетт тщетно осыпал жениха пошлой критикой. Главный вывод из нее Изабелла делала такой: огонь любви отделяет свою жертву наглухо ото всех, кроме предмета обожания. Изабелла чувствовала себя отмежеванной ото всех: от обеих сестер, которые в письмах, во исполнение родственного долга, желали ей счастья, признаваясь, однако, в некотором удивлении, отчего это она не выбрала в спутники персонажа колоритнее; от Генриетты, которая, как не сомневалась Изабелла, объявится позднее и станет ее поучать; от лорда Уорбертона, который наверняка станет искать утешения; от Каспара Гудвуда, который наверняка искать его не станет; от тетки, имевшей неприятные и неглубокие представления о браке, к коему, не стесняясь, демонстрировала свое презрение; и от Ральфа, чьи соображения о больших видах на кузину определенно служили причудливым прикрытием личному разочарованию. Очевидно, Ральф вообще не хотел, чтобы она выходила замуж, ибо ему доставляло радость смотреть спектакль о ее приключениях в качестве одинокой женщины. Разочарованный, он наговорил ужасных вещей о том, кого она предпочла даже ему. Изабелла утешалась мыслью, что Ральф всего лишь злится. В это ей верилось тем более проще, ибо, как я уже сказал, у нее не осталось места в сердце и нерастраченных чувств для второстепенных нужд; мысль о том, что, предпочтя Гилберта Осмонда, она поневоле оборвала остальные узы, она принимала как аспект, и довольно приятный, собственного жребия. Ей сладок был свой выбор, благодаря ему она острее, почти с благоговением ощутила яростную волну очарования, если не сказать одержимости, пусть традиция и предписывала любви быть возвышенной и чистой. Такова трагическая сторона счастья: там, где одному хорошо, кому-то неизменно будет худо.
