– Мне вы подойдете просто идеально, однако я о том, что вы с папенькой составите чудесную пару. Оба вы такие тихие и серьезные. Правда, вы сами не настолько тихи, как он или мадам Мерль, но куда тише многих других. Ему ни в коем случае нельзя было бы жениться на женщине вроде моей тетушки. Она постоянно в движении, ни минуты покоя, особенно сегодня. Когда она придет, вы лично в том убедитесь. В обители учили, что неверно судить старшее поколение, и все же я полагаю, что давать положительную оценку не грех. Вы станете восхитительной спутницей для папеньки.
– Надеюсь, и для тебя, – добавила Изабелла.
– Я не случайно заговорила в первую голову о папеньке. В своем отношении к вам я уже призналась: вы мне сразу полюбились. Мне повезло, что я всегда буду видеть вас перед собой. Возьму за образец, буду во всем подражать, хоть и опасаюсь слабости своих попыток. За папеньку я очень рада, ему нужен был кто-то еще, помимо меня. Когда бы не вы, не знаю, как он обрел бы пару. Вы станете мне мачехой, но, думаю, мы это слово можем забыть. Поговаривают, мачехи жестоки, а вы вряд ли возьметесь попрекать меня и не поднимете руки.
– Милая моя маленькая Пэнси, – нежно произнесла Изабелла, – я буду к тебе очень добра.
Ее пробрал озноб при смутной и неуместной мысли, что ей по какой-то пока еще неведомой причине придется проявить жестокость.
– Вот и славно, мне нечего бояться, – быстро проговорила девочка, словно держала ответ наготове.
В своем описании тетушки она оказалась полностью права: графиня Джемини вела себя как никогда оживленно. Впорхнула в комнату и расцеловала Изабеллу: сперва в лоб, потом в обе щеки, как к тому обязывал старинный обычай. Затем усадила гостью на диван и, присмотревшись к ней под разными углами, заговорила, точно художник с кистью в руке да у мольберта, чутко оживляющий красками набросок с натуры.
– Должна извиниться, ежели вы ждали от меня поздравлений. Вряд ли вам есть до них дело, да и откуда бы, ведь вы такая умная! Что вам до столь обыденных вещей! Сама не люблю пустых слов и никогда не вру, не углядев в том выгоды. Не знаю, что взять с вас, тем паче, что вы бы и не поверили мне. Я не исповедуюсь, так же как не складываю бумажных цветочков или абажуров с оборками, – просто не умею. Абажуры у меня горели бы, а розы и ложь выглядели бы куда пышнее жизни. Хотя я очень рада вашему с Осмондом союзу, не могу делать вид, будто рада за вас. Вы просто замечательная, именно так о вас отзываются, вы знали? Богатая наследница, красотка и оригиналка, не банальная особа. Славно заполучить вас в круг родни. Наша семья, знаете ли, хороша, Осмонд наверняка вам так и скажет, а моя матушка была женщиной выдающейся, ее называли американской Коринной. К несчастью, мы ужасно опустились, но вы, возможно, вознесете нас. Я еще ни одну девушку с замужеством не поздравила, для нас ведь брак ужасен чуть менее стального капкана. Полагаю, Пэнси не следует слышать всего этого; впрочем, она ведь за тем и прибыла ко мне – изведать, каково быть в свете. Не грех заранее увидеть, какие ужасы ей могут быть уготованы. Когда я только узнала о планах братца на вас, то первой мыслью было написать вам и строго-настрого запретить его слушать. Затем я прикинула, что так нарушила бы узы верности, а ничего такого я стерпеть не могу. К тому же, говорю вам, я и сама была очарована, хотя я, в конце концов, еще та эгоистка. Вы, кстати, не проникнетесь ко мне ни каплей уважения, и близки мы с вами никогда не будем. Как ни жаль. Вам предстоит знакомство с моим мужем, а он Осмонда знать не желает. Он очень любит знакомиться с хорошенькими женщинами, тем не менее вас я не боюсь. Во-первых, меня не заботят его дела, а во-вторых, вам самой до него не будет никакого дела, никогда и нипочем у вас не возникнет интрижки. Как бы ни был он глуп, он и сам это увидит. Однажды, коли выдержите, я все вам про него поведаю. Как думаете, не стоит ли моей племяннице покинуть комнату? Пэнси, ступай и позанимайся немного у меня в спальной.
– Прошу, позвольте ей остаться, – возразила Изабелла. – Не хотелось бы выслушивать того, чего не стоит слушать Пэнси!
Как-то осенью 1876 года, ближе к закату, в дверь небольшой квартиры на третьем этаже одного римского дома заглянул молодой человек приятной наружности. Когда ему открыли, он попросил встречи с мадам Мерль, в ответ на что служанка, невзрачная опрятная женщина с лицом француженки и манерами камеристки, провела его в тесную гостиную и попросила представиться.
– Мистер Эдвард Розье, – ответил юноша и присел в ожидании, когда придет хозяйка.
