– Бедолаге не везет с искусственным! Три недели тому я навестил Тушетта в Гарденкорте и нашел его совсем больным. День ото дня ему становилось хуже, и сейчас у него почти не осталось сил. Он больше не курит сигарет! И у него правда получилось создать искусственный климат: придя к нему, я словно перенесся в Калькутту, так было жарко в доме. Тем не менее он засобирался на Сицилию. Я ушам не поверил, не поверили и доктора с друзьями. Маменька Ральфа, как вам, я думаю, известно, сейчас в Америке, а потому некому было его удержать. Он вбил себе в голову, будто бы зимовка в Катании [50] его спасет. Сказал, что прихватит и прислугу, и мебель, устроится с удобством, однако на деле никого и ничего с собой не взял. Я пробовал уговорить его на поездку по морю, дабы избежать усталости; он ответил, дескать, море ненавидит и хочет сделать остановку в Риме. После этого я, хоть и счел затею бредом, решил составить ему компанию. Выступаю в качестве… как это называется у вас в Америке… укротителя? Бедняга Ральф еле жив. Англию мы покидали две недели тому, и в пути он чувствовал себя совсем неважно. Он постоянно мерзнет, и чем дальше мы забираемся на юг, тем сильней его знобит. Помощник у него хороший, хотя, боюсь, Ральфу помочь не в силах. Я советовал взять в спутники какого-нибудь смышленого парня, то есть башковитого и молодого врача, но он и слушать не захотел. Однако же прекраснейшее время выбрала миссис Тушетт для поездки в Америку, позвольте заметить!
Изабелла слушала его напряженно, всем своим видом выражая боль и удивление.
– Тетушка ездит туда всегда в одно и то же время, и ничто не заставит ее изменить привычке. Когда приходит долгожданный день, она приступает к сборам, и думаю, она не задержалась бы, даже будь Ральф при смерти.
– Порой мне правда кажется, что он умирает, – согласился лорд Уорбертон.
Изабелла вскочила с места.
– Тогда я отправляюсь к нему немедля.
Слегка встревоженный такой мгновенной реакцией, лорд Уорбертон ее остановил.
– Я вовсе не имел в виду, что сегодня именно так. Напротив, еще в поезде Тушетт приободрился. Мысль о том, что мы прибываем в Рим – а ведь ему город очень нравится, сами знаете, – придавала ему сил. Не далее как час назад, когда я желал Тушетту покойной ночи, он сказал, что хоть и сильно утомился, испытывает большое счастье. Навестите его утром, я лишь к тому и вел. Я не сказал ему, куда собираюсь, да и сам решил прийти сюда, лишь когда оставил его. Вспомнил слова Ральфа о том, что у вас сегодня прием, именно в этот самый четверг. Вот мне и пришло в голову заглянуть и сказать, мол, ваш кузен тоже здесь, и, возможно, лучше не дожидаться его личного визита. Мне кажется, он не писал вам. – Излишне говорить, что Изабелле после слов лорда Уорбертона не терпелось действовать: она напоминала птицу, которую удерживают, мешая взлететь. – Не говоря уже о том, что я и сам хотел повидаться с вами, – галантно прибавил гость.
– Я не понимаю, что задумал Ральф, его замысел кажется мне взбалмошным, – сказала Изабелла. – Было отрадно думать, что он засел в толстых стенах Гарденкорта.
– Так ведь, кроме толстых стен, у него никого не было.
– Вы поступили чрезвычайно любезно, навестив его.
– О, моя дорогая, я просто маялся бездельем, – отмахнулся лорд Уорбертон.
– Отнюдь, мы слышали, что вы заняты большими делами. Все отзываются о вас как о прекрасном государственнике, ваше имя то и дело мелькает в «Таймс», в которой, к слову, вас не хвалят. Смотрю, вы все тот же непрошибаемый радикал.
– Лично я не ощущаю в себе такой удали. Мир, знаете ли, ко мне стал прислушиваться. Всю дорогу, как покинули Лондон, мы с Тушеттом вели своеобразные парламентские дебаты. Я называю его последним тори, а он меня – королем готов, мол, я каждой деталью своей внешности соответствую образу дикаря. Как видите, жизнь в нем покамест теплится.
У Изабеллы оставалось еще много вопросов о Ральфе, но она воздержалась, не стала задавать их. Завтра она сама все увидит собственными глазами, а лорд Уорбертон наверняка скоро утомится от этой темы, и у него найдутся прочие предметы обсуждения. Она все больше убеждалась в том, что он оправился, но что куда важнее, отмечала она это без горечи. И ежели раньше в ее глазах он воплощал порывистость, напор – нечто, чему необходимо противостоять, – и ежели поначалу его появление здесь напугало ее, то теперь она убедилась в том, что он желает быть другом, что простил ее и не позволит себе язвительных напоминаний.
