Таким унылым рисовалось будущее Ральфу в тот год, что воспоследовал за свадьбой Изабеллы. Ежели его мысли покажутся вам нездоровыми, то вспомним, что и сам он не пыхал телесной крепостью. Себя он успокаивал тем, что (как ему казалось) вел себя прекрасно, побывав на церемонии, соединившей Изабеллу и мистера Осмонда во Флоренции, в июне месяце. От маменьки Ральф узнал, что изначально Изабелла планировала устроить бракосочетание в родных краях, но так как она, главным образом, желала провести все скромно, то в конце концов решила – сколько бы Осмонд ни признавался в готовности отправиться за ней куда угодно, – что это качество лучше всего воплотит венчание под водительством первого попавшегося священника, да в ближайшее время. Все совершилось в американской часовенке, в очень жаркий день, в присутствии одних только миссис Тушетт, ее сына, Пэнси Осмонд и графини Джемини. Суровая простота церемонии, о которой я вам рассказываю, выливалась из того, что на ней отсутствовало двое, кого бы следовало ожидать по случаю и кто придал бы происходящему определенный шик. Мадам Мерль приглашали, однако мадам Мерль, будучи не в состоянии покинуть Рима, прислала письмо, тепло и щедро рассыпаясь в извинениях. Генриетту Стэкпол не пригласили, поскольку ее отъезд из Америки, о котором Изабелле поведал мистер Гудвуд, расстроился ввиду профессионального долга. Впрочем, она тоже прислала письмо, уже не такое теплое и многословное, как у мадам Мерль, мол, будь в ее власти пересечь Атлантику, и на свадьбе она стала бы не просто свидетелем, но и критиком. В Европу она вернулась несколько позднее, встретившись с Изабеллой осенью, в Париже, и там уже дала волю – возможно, позволив себе толику лишка, – критическому гению. Бедняга Осмонд, став главной его мишенью, протестовал так жарко, что пришлось Генриетте объявить Изабелле, мол, предпринятый подругой шаг воздвиг между ними стену.
– Дело совершенно не в том, что ты вышла замуж, а в том, что вышла за НЕГО, – заявила она, сочтя своим долгом не молчать и соглашаясь, как потом станет ясно, с Ральфом Тушеттом куда больше, чем подозревала (только испытывая при этом куда меньше сомнений и колебаний).
Второй визит Генриетты в Европу, очевидно, не прошел впустую, ибо в тот самый миг, когда Осмонд заявил Изабелле, что вынужден возразить «этой газетчице», – в ответ на это Изабелла указала мужу, дескать, не стоит воспринимать Генриетту так уж серьезно, – на сцене вдруг возник славный мистер Бантлинг и предложил мисс Стэкпол прокатиться в Испанию. Испанские письма Генриетты оказались самым сносным из всего, что она до сих пор публиковала, и нашлось среди них одно, из Альгамбры [51], озаглавленное «Луна и мавры», – его, в целом, можно было считать шедевром.
Изабелла же втайне разочаровалась в муже за его неспособность отыскать в себе силы на то, чтобы воспринимать бедную девушку с юмором, не строго. Ей даже подумалось, а не увечно ли его чувство забавного или смешного – ведь это и есть юмор, не так ли? Сама она, разумеется, смотрела на сей вопрос как человек, который, будучи счастливым, просто не видит, из-за чего злиться на поступившуюся совестью Генриетту. Осмонд считал их дружбу этаким кошмаром; отказывался видеть, что у них может быть общего. Для него попутчица мистера Бантлинга была попросту самой пошлой из всех женщин, самой распутной. Против последнего пункта сего вердикта Изабелла восстала с таким пылом, что Осмонд вновь подвился тому, какие все-таки у его жены странные, в некоторых отношениях, вкусы. Изабелла объясняла это тем, что ей всего лишь нравится общаться с людьми, предельно непохожими на нее саму.
– Отчего бы тебе тогда не свести знакомство со своей прачкой? – поинтересовался Осмонд, на что Изабелла ответила, дескать, опасается, что прачке до нее не будет никакого дела. А вот Генриетта ею интересовалась.
