Пэнси приподняла крышечку заварочного чайника, некоторое время молча смотрела в его ароматное нутро, а после, не поднимая головы, сказала:
– Я по-прежнему люблю вас.
– И что мне с этим делать?
– Ах, – вздохнула Пэнси, устремляя на него неясный взгляд милых глаз, – этого я не знаю.
– Вы меня разочаровываете, – простонал бедный Розье.
Некоторое время она молчала. Передала чашку чая слуге.
– Прошу, не говорите более.
– И это все мое удовлетворение?
– Папенька запретил мне с вами говорить.
– И вы вот так мною пожертвуете? Ах, это уже слишком!
– Вы бы немного погодили, – сказала девушка, и в ее голосе обозначилась дрожь.
– Конечно же, я буду ждать, коли дадите надежду. Но вы отнимаете у меня жизнь.
– Я не откажусь от вас, о нет! – продолжала Пэнси.
– Он выдаст вас за кого-нибудь другого.
– Он никогда так не поступит.
– Тогда чего нам ждать?
Она снова замолчала в нерешительности.
– Я поговорю с миссис Осмонд. – Таким образом Пэнси почти всегда величала мачеху. – Она поможет нам.
– Многого она для нас не сделает. Боится.
– Чего?
– Вашего папеньку, надо полагать.
Пэнси покачала своей маленькой головкой.
– Она никого не боится. Нам надо запастись терпением.
– Ах, что за кошмарное слово, – простонал Розье; он был глубоко расстроен. Забыв обычаи приличного общества, уронил голову на руки и так, с меланхолическим изяществом, остался сидеть, глядя в ковер. Затем, уловив бурное движение вокруг, поднял взгляд и увидел, как Пэнси делает книксен, – небольшой реверанс, заученный в обители, – перед английским лордом, которого представила миссис Осмонд.
Для вдумчивого читателя вряд ли станет сюрпризом то, что после свадьбы кузины Ральф Тушетт стал реже с ней общаться, реже, чем до этого самого события, которое он воспринял отнюдь не как доказательство близости. Как мы знаем, он высказал свои измышления, после чего замкнулся, замолчал, а Изабелла не стала приглашать его к продолжению дискуссии, подведя тем самым черту под периодом в их отношениях. Дискуссия та была очень значима – внушала страх и опасения. Остудить пыла девицы, ее желания выйти замуж не удалось, и Ральф Тушетт лишь опасно близко подошел к тому, чтобы расстроить дружбу с кузиной. С тех пор они более не вспоминали, что он думает о Гилберте Осмонде, и заключив эту тему в священный круг молчания, умудрились сохранить некое подобие обоюдной открытости.
Однако от перемены было никуда не деться, и Ральф частенько повторял себе: все изменилось. Изабелла его никогда не простит, и это все, чего он добился. Она же думала, что простила его, и убеждала себя, будто бы ей уже все равно, а в силу ее великодушия вкупе с большой гордостью такая убежденность имела определенную долю истинности. Но даже если он был бы прав, он все равно обошелся с ней совсем не справедливо, а несправедливости подобного рода женщины забывают очень не скоро. И в качестве супруги Осмонда Изабелла уже не могла оставаться другом Ральфу. Ежели она еще, как на грех, познает счастье, то к человеку, который загодя пытался подорвать ниспосланное ей благословение, у нее в сердце не останется ничего, кроме ненависти. А ежели, напротив, пророчество Ральфа сбудется, то клятва, данная ею, – молчать о неудаче, – тяжким грузом ляжет на сердце, опять же заставив ненавидеть кузена.
