Во всем том Ральф видел руку мастера, ибо знал, что Изабелла не обладает способностью создать нужное, продуманное впечатление. Она ведь жить не могла в бездействии: любила веселье, недолгий сон, далекие поездки, – растрачивая в движении все силы. В ней пылала страсть к увеселениям, она часто и много чем увлекалась, не оставаясь равнодушной даже к скуке, любила новые знакомства, общаться с теми, кто на слуху, исследовать окрестности Рима, встречаться с замшелыми реликтами его старого общества. Разборчивости в этом было даже меньше, чем в расширении пределов своего развития, над чем он так любил оттачивать навык ядословия. В некоторых ее порывах присутствовала жестокость, в некоторых, неожиданных для него экспериментах – грубость. Казалось, будто кузина даже говорить, двигаться и дышать начала быстрее, чем до замужества. Она, определенно, впадала в крайности – она, которая когда-то так пеклась об истине. И если прежде Изабелла с большим восторгом встречала добродушный спор, игривую борьбу умов (никогда она не смотрелась так очаровательно, как в самый разгар дискуссии, получая сокрушительный удар, от которого отмахивалась, словно от пушинки), то нынче ей словно стало все равно, согласны стороны или настроены враждебно. Прежняя она была любопытна, сейчас выказывала безразличие, но все же, несмотря на холодность, исполнилась большей деятельности. Все такая же стройная и еще краше прежнего, внешне она не казалась такой уж зрелой, хотя в чертах ее нынешнего характера угадывались некоторые шик и блеск, придававшие красоте толику высокомерности. Бедная человечная Изабелла, какая дьявольская муха ее укусила? Легкую поступь отяготили кипы убранства, умную голову увенчали грузы украшений. Свободная, пылкая девушка стала совершенно другим человеком, и Ральф видел перед собой утонченную леди, которая вроде как нечто представляла. Но что же? Ральф задавался этим вопросом, и единственный ответ, который пришел ему в голову, звучал так: она представляет Гилберта Осмонда.
– Боже правый, какова работа! – горестно воскликнул он, пораженный открытием.
Как я уже сказал, он видел руку Осмонда; он узнавал ее в каждом штришке. Ральф видел, как он обращается со своими вещами; как направляет и шлифует линии их жизней. Вот так и здесь Осмонд пребывал в собственной стихии, завладев новым материалом для лепки. Он умел воздействовать, просчитывая тщательно каждый жест. Его способы не страдали пошлостью, однако мотивы были так же вульгарны, как велико было искусство. Оградить свой мир возмутительной ширмой недосягаемости, дразнить свет чувством исключительности, заставить людей верить, будто бы его дом лучше прочих, придавать лицу, которое он являл им, отстраненный, оригинальный вид – таково было гениальное достижение персонажа, которому Изабелла приписывала превосходную мораль. «Он работает с превосходным материалом, – говорил сам себе Ральф. – И по сравнению с прошлым, материала у него в избытке». Ральф был человек умный, однако никогда еще, на свой собственный взгляд, не проявлял такой проницательности, как в тот момент, когда заметил, что, прикрываясь личиной заботы об одних только внутренних ценностях, Осмонд живет исключительно напоказ. Будучи совсем не хозяином миру, хоть и полагая себя таковым, он оставался смиренным слугой, и единственным мерилом его успеха служил объем внимания, ему уделенного. С утра до ночи Осмонд не спускал с мира глаз, а мир в своей глупости и не догадывался, что его водят за нос. Что бы ни делал Осмонд, он красовался – красовался столь тонко и взвешенно, что всякий, кто утрачивал бдительность, ошибочно воспринимал сии потуги за естественные порывы. Еще никогда Ральф не встречал никого, кто бы продумывал каждый свой шаг. Вкусы, занятия, достижения, коллекции – все это подбиралось для чего-то. Осмонд сознательно все эти годы жил на холме во Флоренции. Его уединение, тоска, его любовь к дочери, его хорошие и дурные манеры – все вплеталось в паутину нестираемого мысленного образа, модели для затуманивания взоров, показухи. Его амбицией было не угодить миру, но угодить себе, возбудив у мира любопытство, а после – отказавшись удовлетворять его. Дурача мир, он тешил чувство собственного величия и больше всего угодил себе, женившись на Изабелле Арчер, хотя поистине в этом случае доверчивый мир воплощала, в некотором смысле, сама бедняжка Изабелла, одураченная донельзя.
Свою логику, само собой, Ральф находил здоровой. Он как бы принял веру и, пострадав за нее, уже не мог по чести ее отринуть. Я привожу ее догматы в несколько штрихов такими, какими он их вывел. Ральф, определенно, ладно подогнал факты под свою теорию – даже тот факт, что муж его возлюбленной нисколечко не видел в нем врага, пусть бы она и бегала к нему целый месяц, что он провел в Риме.
