Почти все два года после свадьбы Ральф с Изабеллой не виделся. Еще в первый, когда она обосновалась в Риме, он вновь зимовал в Сан-Ремо, где к нему весной присоединилась мать. Она же затем увезла его в Англию, дабы заодно проверить, как дела в банке, – сделать, наконец, то, на что не могла сподвигнуть сына. В Сан-Ремо Ральф снимал домик, небольшую виллу, которую занял и следующей зимой, однако в конце апреля приехал в Рим. После свадьбы Изабеллы это стал первый раз, когда он встретился с кузиной лицом к лицу. Желание вновь повидать ее было тогда как никогда остро. Время от времени Изабелла писала Ральфу, однако письма не говорили ему ничего из того, что хотелось бы знать. Он спросил у матери, что она думает о жизни Изабеллы, и та ответила просто, дескать, как ей кажется, Изабелла берет от жизни все. Миссис Тушетт была лишена воображения, позволявшего держать связь с незримым, и делала вид, будто племянница, которую она так редко видит, ей безразлична. Эта молодая женщина, по всей видимости, жила вполне достойно, но миссис Тушетт по-прежнему держалась мнения, будто ее брак – дело дурное. Ей не доставляло никакого удовольствия думать о том, как устроилась Изабелла, полагая, будто живет она паршиво. Во Флоренции миссис Тушетт время от времени пересекалась с графиней Джемини, всякий раз стараясь свести общение к минимуму. Графиня напоминала об Осмонде, а тот навевал мысли об Изабелле. В последнее время о графине почти вспоминали, хотя миссис Тушетт не видела в том благих знамений: это лишь доказывало то, как о сестрице Осмонда говорили прежде.
Куда прямее и живее об Изабелле напоминала мадам Мерль, хотя их с миссис Тушетт отношения и претерпели заметные перемены. Без излишнего витийства тетка Изабеллы высказала, будто бы та сыграла слишком уж хитроумную роль в устройстве брака ее племянницы. Мадам Мерль никогда и ни с кем не вступала в ссоры, полагая, что никто попросту не стоит конфликта; она сотворила настоящее чудо, худо-бедно общаясь все эти годы с миссис Тушетт и не показывая при том ни малейшего признака раздражения, однако в тот момент, сильно повысив тон, заявила, дескать, это серьезное обвинение, до защиты от которого она даже не снизойдет. Затем, отнюдь не снисходительно, добавила, что она человек простой и верит только в то, что видит, а видела она, как Изабелла не горит желанием выходить замуж, да и Осмонд никого не обхаживал. То, что он постоянно наведывался к Изабелле – так это ничего; он лишь приезжал развеяться, уморив себя скукой в доме на холме. Изабелла свои чувства держала при себе, а этой своей поездкой в Грецию и Египет умело пустила пыль в глаза попутчикам. Мадам Мерль приняла знаменательное событие, не готовая думать о нем как о скандале, но то, что она будто бы сыграла в нем роль, двойную ли, одинарную, – поклеп, на который гордость велит ей возразить. Само собой, подобное отношение со стороны миссис Тушетт и тень, каковую оно бросило на образ жизни, освященный многими благостными месяцами, толкнули мадам Мерль к тому, чтобы следующие многие месяцы провести в Англии, где в ее репутации пока еще никто не усомнился. Миссис Тушетт обошлась с ней несправедливо, а некоторых обид никогда не прощают. Впрочем, страдала мадам Мерль молча; было нечто изысканное в том, как она всегда умела сохранить достоинство.
Ральф, как я говорил, желал увидеться с Изабеллой сам, однако в погоне за своей целью вновь понял, каким же был он дураком, настроив девушку против себя. Он разыграл не ту карту и продул всю партию. Теперь ничего ему не видать, ничего не выведать, для него ее лицо впредь всегда будет скрыто маской. Надо было ему выразить восхищение ее союзом, так чтобы позднее, когда, как выразился сам Ральф, внезапно все пошло бы не так, она имела бы удовольствие сообщить ему, каким он был разиней. Он бы с радостью согласился быть разиней, лишь бы узнать, как на самом деле обстоят дела у Изабеллы. Правда, сейчас она не глумилась над ним, не тыкала его носом в ошибки, как и в то, что не зря она была так уверена в своем выборе. Маска скрывала ее лицо полностью. Было в умиротворенности, написанной на этой личине, нечто застывшее, механическое. Подобное выражение лица Ральф назвал бы пустым образом, если не сказать ширмой. Изабелла потеряла ребенка и оттого скорбела, однако о трауре почти не говорила. Ральфу поведала лишь самую малость, ведь обсудить можно было еще много тем. Кроме того, то было дело прошлое: минуло вот уже шесть месяцев, и кузина отложила в сторону все атрибуты скорби. Теперь она жила светской жизнью, и до Ральфа доходили слухи о ней, как об «очаровательно устроившейся». Изабелла и правда создавала впечатление той, кому можно только от души завидовать, и многие почитали честью просто быть с ней знакомым. Двери палаццо открывались далеко не для всех, и она устраивала приемы, куда абы кого не позовут. Ее жизнь окружала аура роскоши и великолепия, однако постигнуть их мог лишь вхожий в ее круг, ибо в повседневных делах мистера и миссис Осмонд дивиться или возмущаться было нечему.
