Для Гилберта Осмонда Ральф уже не имел особого значения, даже как друг. Скорее, он вообще утратил для него всякую важность. Остался просто кузеном Изабеллы и притом тяжело больным. Осмонд задавал все уместные вопросы: справлялся о здоровье, о маменьке, миссис Тушетт, о его мнении касательно зимней погоды и хорошо ли он устроился в гостинице. За те несколько раз, что они встречались, Осмонд не произнес в его адрес ни слова, в котором не было бы необходимости, однако его манера поведения отличалась любезностью, свойственной тому, кто сознательно пришел к успеху и говорит с тем, кто сознательно обрек себя на неудачу. В свете всего этого, ближе к концу у Ральфа созрело понимание: Осмонд намеренно осложняет для жены дальнейшее их общение. Он не ревновал, в этом оправдании ему было отказано: никто не стал бы ревновать к Ральфу. Однако Осмонд заставил Изабеллу платить за старую доброту, от которой и без того почти ничего не осталось; и поскольку Ральф не думал позволять ей платить лишнего, то когда мужнино подозрение обострилось, он самоудалился. Поступив же так, лишил Изабеллу интересного занятия: она-то все гадала, какой такой возвышенный принцип не дает ему умереть. Решила, что это все его любовь к беседам, а беседы он вел как никогда славно. Он забросил прогулки и больше не забавлял окружающих своей походкой. Вместо этого целыми днями просиживал в кресле – ему сгодилось бы любое, – и так остро во всем зависел от помощи окружающих, что, не веди он столь наблюдательных речей, можно было бы принять его за слепца.
Читатель уже знает о нем куда больше, чем когда-либо выведает Изабелла, и потому мог догадаться о его секрете. Умереть Ральфу не давал один несложный факт: он все еще не налюбовался на единственного человека на всем белом свете, который был ему интересен; он все еще не пресытился. Увидеть же предстояло еще многое, и Ральф не мог смириться с тем, что упускает шанс. Хотелось посмотреть, как Изабелла поступит с мужем или же что с ней сотворит супруг. То был всего лишь первый акт драмы, а Ральф твердо вознамерился высидеть все представление. Его неослабевающая решимость помогла продержаться еще примерно полтора года, до самого возвращения в Рим в компании лорда Уорбертона. Из-за этого воистину казалось, будто он намерен жить вечно, и миссис Тушетт, – сейчас гораздо более склонная к путанице мыслей в том, что касалось непутевого сыночка, чем когда-либо, – не потрудилась, как мы уже знаем, отправиться с ним в дальние края. Жизнь в Ральфе поддерживала неопределенность, густо приправленная тем же чувством, возбужденным ожиданием и неведением – в каком состоянии застанет его Изабелла? – каковое кузина сама испытывала, поднимаясь в его номер на следующий после визита лорда Уорбертона день.
В первый из целой череды визитов Изабелла провела с Ральфом час. Гилберт Осмонд, следуя букве этикета, приглашал его в гости, присылая экипаж, на котором Ральф не единожды приезжал в Палаццо Рокканера. Так прошло две недели, по завершении которых Ральф заявил лорду Уорбертону, что, в конце концов, передумал ехать на Сицилию. Двое мужчин обедали вместе после того, как последний провел целый день в разъездах по Кампании. Они как раз вышли из-за стола, и Уорбертон, встав у дымохода, отнял от губ раскуренную сигару.
– Не поедете на Сицилию? Куда же тогда вы отправитесь?
– Думаю, вообще никуда, – беззастенчиво сказал Ральф, сидя на диване.
– То есть думаете вернуться в Англию?
– О Боже, нет, останусь в Риме.
– В Риме вам не место. Здесь недостаточно тепло.
– Уж как-нибудь с этим разберусь. Видите, мне уже хорошо.
Некоторое время лорд Уорбертон попыхивал сигарой, разглядывая приятеля, словно и правда хотел это увидеть.
– Вам стало лучше, чем было в дороге, это верно. Ума не приложу, как вы ее пережили. Однако мне ваше состояние не нравится, и я советую все же дотянуть до Сицилии.
– Я не могу тянуть, – сказал бедняга Ральф. – Достаточно уже. Эта дорога мне не под силу. Я как между Сциллой и Харибдой! Не хочу помирать на сицилийских равнинах, чтобы меня там, как Прозерпину, похитили и унесли во мрак Плутонова царства [52].
– Тогда какого лешего вы сюда приехали? – спросил его светлость.
– Меня захватила идея. Теперь я вижу, что так не пойдет. Неважно, где быть. Я исчерпал все средства, перепробовал всякий климат и останусь здесь. На Сицилии у меня ни одной кузины, тем более замужней.
– Ваша кузина определенно веский стимул, но что говорит доктор?
– Я его не спрашивал, да мне и все равно. Если помру здесь, то миссис Осмонд меня похоронит. Впрочем, я здесь не умру.
– Надеюсь, что нет. – Лорд Уорбертон продолжал задумчиво дымить сигарой. – Ну, должен сказать, – заговорил он снова, – что лично я рад тому, что вы передумали ехать на Сицилию. Предстоящая поездка вгоняла меня в дрожь.
– Ах, так ведь вам и не стоило волноваться. У меня в мыслях не было волочь вас за собой.
– Я нипочем не отпустил бы вас одного.
– Дорогой мой Уорбертон, я и не ждал, что вы отправитесь со мною дальше! – вскричал Ральф.
