– И все же Осмонд, сущий дьявол, порадуется.
– Он не так уж и тепло ко мне относится, – возразил его светлость.
– Не так уж? Мой дорогой Уорбертон, изъян вашего положения в том, что люди и без симпатий будут желать породниться с вами. И ежели так думать, то я должен пребывать в счастливой уверенности, что любим всеми.
Полемизировать на тему этих аксиом лорд Уорбертон был не в настроении. У него из головы не шел один случай.
– Считаете, ей будет приятно?
– Самой девице? Определенно, она будет в восторге.
– Нет-нет, я про миссис Осмонд.
Ральф некоторое время смотрел на него молча.
– Мой дорогой друг, при чем тут она?
– Дело в ее выборе. Она очень привязана к Пэнси.
– Что правда, то правда. – Ральф медленно встал. – Это занятный вопрос, как далеко заведет ее привязанность к Пэнси. – Некоторое время он постоял, спрятав руки в карманы и сильно нахмурив лоб. – Надеюсь, вы полностью… осознаете… Проклятье! – чертыхнулся он наконец. – Не знаю, как сказать.
– Да нет же, знаете. Вы знаете, как сказать что угодно.
– Что ж, мне, право, неловко. Надеюсь, вы сознаете, что среди достоинств мисс Осмонд ее, э-э, близость к мачехе – не самое большое?
– Боже правый, Тушетт! – разозлился лорд Уорбертон. – За кого вы меня принимаете?
После свадьбы Изабелла почти не видела мадам Мерль, поскольку сия леди взяла за правило часто отлучаться из Рима. Как-то она провела полгода в Англии; в другой раз на часть зимы удалилась в Париж. Она навещала многочисленных далеких друзей, придерживаясь мысли, что на будущее стоит быть менее закоренелой римлянкой. А поскольку ее закоренелость заключалась в том, что она жила в одной из самых солнечных частей холма Пинчо – в подолгу пустующей квартире, – это предполагало ее практически постоянное отсутствие, каковое Изабелла порицала, считая недопустимым. Близкое знакомство с мадам Мерль несколько умерило первое впечатление о ней, но, по сути, не изменило его, оставив место для благоговения и восхищения. Этот персонаж был вооружен до зубов: приятно видеть человека, непоколебимо готового встретить любую схватку с обществом. Она не размахивала флагом браво, зато ее оружие всегда сверкало начищенной сталью, и пользовалась она им с такой сноровкой, что все чаще казалась Изабелле ветераном многих войн. Она не проявляла раздражения и не позволяла владеть собой ненависти; ей словно бы никогда не требовалось ни отдыха, ни утешений. Голова ее была полна собственных мыслей. Мадам Мерль уже давно познакомила Изабеллу со многими из них, и та узнала так же, что под покровом мощного самообладания ее высокообразованная подруга прячет богатую палитру чувств. Однако хозяйкой ее жизни была ее же воля; и в том, как она продолжала жить, чувствовалось великое достоинство. Казалось, мадам Мерль узнала секрет жизни, раскусила хитроумную загадку искусства бытия. Сама Изабелла, становясь старше, вкусила и ненависть, и отвращение. Бывали дни, когда мир виделся ей в черном цвете, и она не без претензии спрашивала себя, ради чего вообще живет. Прежде у нее была привычка жить за счет энтузиазма, влюбляться в неожиданно раскрытые возможности, в идею о новом приключении. Молодой она привыкла тянуть от одного небольшого источника восторга до другого, встречая лишь редкие промежутки скуки. Мадам Мерль энтузиазм в себе подавила и ныне ни во что уже не влюблялась. Теперь она жила, руководствуясь исключительно рассудком и мудростью. В какие-то часы Изабелла отдала бы что угодно за урок подобного искусства, и будь блестящая подруга поблизости, воззвала бы к ней с просьбой научить. Она все чаще осознавала преимущества подобного образа жизни, когда человек превращает свой характер в нечто твердое навроде кирасы или серебряной пластины.
Впрочем, как я уже сказал, интересующий нас персонаж вернулся на постоянное проживание в Рим не ранее зимы, в течение которой мы недавно возобновили знакомство с нашей героиней. Теперь Изабелла видела ее чаще, чем когда-либо после замужества; правда, за это время потребности Изабеллы и ее наклонности претерпели значительные изменения. Теперь она уже не побежала бы за руководством к мадам Мерль: желание узнать, в чем состоит ловкий трюк этой леди, она утратила. Все неприятности предпочитала держать при себе: коли жизнь трудна, то признание в поражении не облегчит дела. Без сомнения, мадам Мерль была ей невероятно полезна и служила бы украшением всякого общества, но была ли – и стала бы? – она полезной другим в периоды отчаянного замешательства? Больше всего пользы – Изабелла никогда в том не сомневалась, – от подруги она получила бы, подражая ей, будучи такой же твердой и умной. Мадам Мерль не признавала на пути препятствий, и Изабелла, обдумав этот образ действий с полсотни раз, так же решила не видеть перед собой препон. А еще, когда общение, едва не прервавшись, наконец возобновилось, заметила, что ее старая союзница так же переменилась, стала едва ли не отстраненной – дойдя до крайности в своем, в определенной мере, надуманном страхе проявить несдержанность.
