Мадам Мерль и правда вернулась, но в самый последний момент, – в том смысле, что едва не лишилась выгодного положения. И ежели она, как я сказал, ощутимо изменилась, то и чувства Изабеллы не остались прежними. Юная леди, как и прежде, остро воспринимала ситуацию со своим браком, но картина радовала ее гораздо меньше, а неудовлетворенный разум – чего уж ему там не хватает? – редко испытывает недостаток в причинах для недовольства. Они множатся и расцветают, точно лютики в июне. То, что мадам Мерль женила Гилберта Осмонда, Изабелла более расценивала как услугу: ей стало очевидно, словно надпись чернилами на бумаге, что благодарить приятельницу не стоит. Со временем поводов для признательности все убавлялось, и однажды Изабелла сказала себе: без мадам Мерль, возможно, ничего и не состоялось бы. Она тут же в страхе подавила эти мысли. «Что бы ни произошло, нельзя быть несправедливой, – сказала она себе. – Свое бремя я понесу сама, нечего сваливать его на других!» Это убеждение, в конце концов, подверглось испытанию посредством того искусного извинения за собственные манеры, которое мадам Мерль сочла достойным принести и которое я вам вкратце процитировал ранее. Было в ее лаконичной проницательности и ясной убежденности нечто раздражающее, некий намек на насмешку. Сама Изабелла в эти дни ясность утратила: остались смятение и горечь, запутанность и страхи. Она ощущала беспомощность, когда отвернулась от подруги после ее заявлений, недавно мною приведенных. Как мало мадам Мерль знала о том, что на душе у Изабеллы! Более того, Изабелле и самой не все удавалось осознать. Она ревновала подругу… к Гилберту Осмонду? Что за несусветная ерунда, оторванная от жизни мысль! Однако Изабелла почти желала повода для ревности, это освежило бы чувства. Разве ревность, в некотором роде, не один из симптомов счастья? Однако же мадам Мерль была мудра, настолько мудра, что могла бы сделать вид, будто знает Изабеллу лучше нее самой. Наша молодая женщина всегда умела вызвать в себе решимость, и всякий раз дух ее бывал возвышен, но еще никогда это чувство не расцветало в укромном саду ее сердца так пышно, как сегодня. Его бутоны поистине имели сходство, и все их можно было бы собрать в букет решительного мнения: ежели ей не суждено обрести счастья, то в том не будет и капли ее вины. Ее несчастный дух всегда имел огромное желание бороться и до сих пор еще ни разу не получал достаточного повода сложить крылья; поэтому стремился строго держаться справедливости, не тешить себя мелочной местью. Увязывать мадам Мерль с собственным разочарованием значило бы поддаться этой самой мелочной мстительности, в особенности потому, что удовольствие это принесло бы совершенно неискреннее. Оно утолило бы горечь, но не ослабило бы путы. Можно было бы притвориться, будто она действовала вслепую, но ежели какая девушка и была хозяйкой сама себе, то это Изабелла. Без сомнения, влюбленная девушка себе не принадлежит, однако единственный источник ее ошибки лежал внутри нее самой. Против нее не сплели заговора, ее не заманивали в силок. Она все видела, сама решала и выбор делала опять-таки сама. И ежели женщина совершала подобную ошибку, то путь исправить все имелся лишь один: полностью и безоговорочно – но, с королевским достоинством! – принять ее. Одной глупости с Изабеллы хватило, тем более расплачиваться предстояло до конца жизни. Вторая дела не поправит. В этой безмолвной клятве имелось некоторое благородство, которое и помогало Изабелле держаться. Однако, несмотря на это, мадам Мерль была права, приняв меры предосторожности.
Как-то раз, примерно через месяц после прибытия в Рим Ральфа Тушетта Изабелла возвращалась с прогулки с Пэнси. Она не уставала благодарить жизнь за падчерицу, ибо всегда трепетно относилась ко всему невинному и слабому. Пэнси была ей очень дорога, и больше в жизни Изабеллы не нашлось бы ничего столь же чистого, как ясная и упоительная привязанность к ней этого юного создания. Это было все равно что держать в руке ее маленькую нежную ладошку. Пэнси же испытывала не только привязанность и любовь, но и некую пылкую, непреодолимую веру. Изабелле эта зависимость девочки доставляла не просто удовольствие, она заставляла жить тогда, когда, казалось, жизнь потеряла всякий смысл. Изабелла сказала себе, что следует исполнять свой долг, каким бы он ни был, и надо искать его для себя по мере сил. Сочувствие Пэнси служило прямым указанием на таковой, и дарило ежели не идеальную, то верную возможность – а для чего именно, Изабелла точно не могла сказать. Может статься, просто быть для девочки чем-то бо́льшим, нежели сама девочка могла стать для нее.
