Сегодня Изабелла с улыбкой вспоминала о том, как когда-то не могла понять Пэнси, ибо сейчас видела, что все непонятное в Пэнси – от собственной же ее, Изабеллы, зашоренности. Раньше ей не верилось в то, что кто-то способен вкладывать так много – невероятно много – в попытки угодить другому, но потом увидела сию тонкую способность в действии и поняла ее. Это создание, Пэнси, всем своим естеством воплощало гений, не замутненный гордостью, ибо у девочки она отсутствовала. И пусть Пэнси неустанно чего-то добивалась, признания за это не искала.
Вдвоем они были неразлучны, миссис Осмонд почти не видели без падчерицы. Изабелле ее компания нравилась, как неизменный букетик одних и тех же цветов в руке. И дабы не пренебрегать Пэнси, как бы ее к тому не склоняли, она лелеяла ее буквально с религиозным трепетом. В обществе Изабеллы девушка расцветала, была счастлива, как ни с кем, за исключением отца. Им она восхищалась с великой силой, оправданной небывалой мягкостью Гилберта Осмонда, поскольку отцовство доставляло ему изысканную радость. Изабелла, знала, как любит бывать с ней Пэнси и что девочка изыскивает средства угодить ей. И лучшим было – избавить мачеху от хлопот, хотя сие решение никак не решило бы хлопот, уже существующих, и потому Пэнси проявляла чудеса изобретательности в послушании и покорности. Она была осторожна, смиряла пыл, соглашаясь на предложения Изабеллы, делая вид, будто бы не решается их принимать. Никогда не перебивала, не спрашивала о светской жизни и пусть с восторгом, бледнея, выслушивала одобрения в свой адрес, никогда за них не хваталась. Лишь смотрела с тоской, которая с годами красила ее глаза, как ни одни другие в мире. А когда во вторую зиму в Палаццо Рокканера Пэнси стала выбираться на приемы с танцами, то всегда в урочный час, дабы миссис Осмонд не утомилась, первой же предлагала вернуться домой. Изабелла ценила то, как девочка приносит в жертву гуляния допоздна, ибо знала, что юная компаньонка страстно обожает такой вид досуга, двигаясь под музыку четко и легко, точно старательная фея. Тем паче что общество нисколько ее за это не порицало; ей нравились даже утомительные части: духота бальных зал, скучные ужины, давка у дверей, стесненное ожидание экипажа. Днем же, в коляске, сидя подле мачехи, она принимала сдержанную, неприметную и благодарную позу, подавшись вперед и слегка улыбаясь, словно бы ее взяли в поездку первый раз.
В тот день, о котором я говорю, они выехали за ворота города и спустя полчаса оставили экипаж у обочины, а сами отправились гулять по невысокой траве луга в Кампании, даже в зимнюю пору усыпанного нежными цветами. То был почти ежедневный ритуал для Изабеллы, которая любила прогуливаться быстрым шагом, пусть ее поступь с тех пор, как она первый раз посетила Европу, и растеряла легкость. У Пэнси же это было не самое любимое времяпрепровождение, однако девочка не жаловалась, ибо нравилось ей решительно все, и она шла чуть менее широким шагом подле жены своего отца, которая затем, по возвращении в Рим, отдавала дань уважения предпочтениям падчерицы, объезжая холм Пинчо или виллу Боргезе. В залитой солнцем лощине, вдали от стен Рима, она набрала букетик цветов, а уже в Палаццо Рокканера направилась прямиком к себе в комнату, где поставила цветы в воду. После Изабелла прошла в гостиную, которую обычно занимала – вторую по счету, ежели считать от передней, куда попасть можно было с лестницы, – и в которой даже недешевые усилия Гилберта Осмонда не в силах были искоренить изысканной наготы стен.
Едва переступив порог, Изабелла замерла, а причиной тому было полученное впечатление. Впечатление, строго говоря, совсем не феноменальное, однако ей оно отчего-то показалось свежим. Легкая, беззвучная поступь дала время как следует разглядеть разыгравшуюся перед ней сцену и лишь затем прервать ее. В комнате присутствовала мадам Мерль; не снявшая шляпки, она была занята беседой с Гилбертом Осмондом. Еще минуту они не замечали Изабеллы. Разумеется, Изабелла и прежде видела, как беседуют ее муж и мадам Мерль, но ни разу не заставала она их погруженными в знакомое молчание – когда собеседников легко можно спугнуть внезапным появлением.
Мадам Мерль стояла на ковре на некотором удалении от очага. Осмонд же сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на нее. Голову гостья, как обычно, держала вскинутой, однако взгляд ее был устремлен на хозяина. Что сразу бросилось в глаза, так это что Осмонд сидел, тогда как мадам Мерль стояла. Обескураженная сим, Изабелла встала как вкопанная. Затем ей в голову пришло: их молчание – та пауза, что неожиданно, незванно возникает в беседе двух старых друзей, пока те свободно обмениваются мыслями, не высказывая их. В этом не было ничего поразительного, ведь они и впрямь были старые приятели, однако в воображении у Изабеллы молниеносным проблеском родился образ: то, как они расположились, как увлеченно смотрели друг другу в глаза… Не успела она толком осмыслить озарение, как оно ее покинуло.
