Можно было подумать, что миссис Осмонд внезапно исполнилась несвойственного ей цинизма, ибо пришла к выводу, что затруднение, вероятно, можно уладить. Помеха в лице бедняги Розье никак не могла покушаться на звание опасности, а средства для того, чтобы сгладить незначительные препятствия, изыщутся всегда. Правда, Изабелла недооценила степень упорства Пэнси, а оно грозило оказаться до неприятного труднопреодолимым, хотя, при должном внушении, падчерица могла стать более уступчивой и поддаться увещеваниям. В конце концов способность соглашаться в ней была развита в куда большей степени, нежели строптивость. Да, она уцепится за прежний выбор, ничего не поделаешь, но на деле за что цепляться, для нее значения почти не имело. Лорд Уорбертон сгодится не хуже мистера Розье, особенно потому, что он ей, похоже, сильно нравился; в этом чувстве она без малейшей утайки призналась Изабелле, дескать, считает речи его светлости чрезвычайно занимательными: он рассказал ей все об Индии. Он общался с ней самым пристойным и непринужденнейшим образом, Изабелла сама это отметила, как и то, что в разговорах с девушкой он ни на миг не прибегал к покровительственному тону, даже памятуя о ее малом возрасте и простоте. Напротив, лорд Уорбертон обращался с Пэнси так, словно бы она разбирается в интересных ему предметах не хуже, чем в современной опере (что подразумевало нечто больше, чем любовь к музыке и баритону). Он лишь стремился быть любезным и был к ней так же добр, как и к другой трепетной малютке в Гарденкорте. Такое запросто могло растрогать девочку; Изабелла помнила, как сама была тронута, и сказала себе, что будь она так же проста, как и Пэнси, то впечатление оказалось бы еще глубже. Отвергнуть лорда Уорбертона было непросто; отказ дался так же сложно, как и позднее принятие Осмонда. Однако Пэнси, невзирая уже на СВОЮ простоту, на самом деле понимала лорда Уорбертона и была рада разговорам с ним – и не о ее партнерах и букетах, но об обстановке в Италии, условиях, в которых живут крестьяне, знаменитом зерновом налоге [55], пеллагре [56], его впечатлениях о римском обществе. Она поглядывала на соискателя, попутно вышивая гобелен, милыми покорными глазами, а опуская их, коротко да искоса присматриваясь к его рукам, ногам, одежде. Она его оценивала. Напоминала себе, что даже характером его светлость куда лучше мистера Розье. В такие моменты Изабелла ограничивала себя догадками о том, где этот джентльмен: он более не приходил в Палаццо Рокканера, – ибо, как я уже сказал, ее удивительным образом захватила мысль обрадовать супруга.
Удивляться стоило по разнообразным причинам, которых я сейчас и коснусь. В тот вечер, о котором пойдет рассказ, пока лорд Уорбертон сидел с Изабеллой в гостиной, она была уже готова сделать большой шаг, выйти, оставив компаньонов наедине. Большим я этот шаг называю потому, что именно в таком свете его увидел бы Гилберт Осмонд, а Изабелла старательно пыталась смотреть на вещи именно его глазами. До известной степени она преуспела, однако нужной, той, о которой я говорю, не достигла. Да и не могла, в конце концов; нечто сдерживало ее, делая это невозможным. Не то чтобы собственные действия казались ей низменными или коварными: женщины, как правило, практикуют подобные маневры с чистой совестью, а Изабелла инстинктивно поступала сообразно обычному гению своего пола. Мешало некое смутное сомнение, чувство неполной уверенности. Поэтому она осталась в гостиной, а лорд Уорбертон отправился потом на запланированный вечер, о котором обещал назавтра рассказать Пэнси в мельчайших подробностях.
После его ухода Изабелла задумалась, не предотвратила ли она нечто, что произошло бы, удались она из комнаты на четверть часа; после чего сказала себе – как всегда мысленно, – дескать, когда титулованный гость пожелает, чтобы она вышла, то запросто найдет способ о том ей сообщить. Пэнси же ничего о нем не говорила, и Изабелла дала себе зарок молчать до тех пор, пока лорд сам не заявит о своих намерениях. С этим он несколько запаздывал, если учесть, в каких красках сам же описывал свои чувства. Пэнси отправилась в постель, а Изабелла была вынуждена признать, что и представить не может, о чем ее падчерица думает. Обыкновенно прозрачная в помыслах, ее компаньонка казалась сейчас непроницаемой.
