Не ошибалась она и в красоте его ума, который успела изучить. Она жила не то что с Осмондом, но чуть ли не его мыслями, словно бы сделав их своим обиталищем. Ежели ее, как птаху, и поймали, то ловчий должен был обладать феноменальной силой. Идея показалась Изабелле достойной: ни разу не встречался ей разум более неординарный, гибкий, способный на восхитительные игры… И вот теперь ей приходилось считаться с этим изысканным инструментом. Лишь попытавшись вообразить масштаб обмана, Изабелла тонула в океане смятения. Чудо, как Осмонд еще не возненавидел ее сильнее. Она помнила, как он впервые проявил презренье к ней: то было словно вчера; прозвенел колокольчик, будто бы отдав сигнал, и занавес на сцене подлинной трагедии их жизни поднялся. Осмонд заявил, дескать, у Изабеллы слишком много мыслей. Он и до брака делал это замечание, просто тогда Изабелла не приняла его всерьез, но в тот раз было не отмахнуться, ведь говорил Осмонд веско. И пусть на первый взгляд в его словах не было ничего весомого, возросший опыт позволил, хоть и не сразу, разглядеть в них затаенную угрозу. Осмонду Изабелла нужна была опустошенная, без чего-либо своего, кроме, пожалуй, миловидной внешности. А мыслей у нее в голове и правда скопилось слишком много, даже больше, чем он предполагал, и куда больше, чем она высказывала, когда он сватался. Да, она поступала лицемерно, но он слишком сильно нравился ей. И потом, для себя одной идей у нее было многовато, а человек, наверное, за тем ведь и вступает в брак, чтобы делиться думами. С корнем их не выполешь, но можно задавить и не позволять подняться, не показывать. Впрочем, непринятие Осмондом собственных мыслей у Изабеллы ее не тревожило. Подумаешь! Нет такой идеи, каковой она бы с радостью не пожертвовала во имя любви. Осмонд же подразумевал иное: ее характер, чувства, методы суждения, – вот это она держала при себе, и этого не видел Осмонд до тех пор, пока не стало слишком поздно, когда закрылась дверь, отрезав путь назад. Личный взгляд на мир у Изабеллы он почитал за оскорбление в свой адрес, но – Бог свидетель! – тот взгляд стал кроток, смиренен.
Удивительно, как сразу не увидела она различия в принципах. Она-то думала, что Осмонд мыслит широко и просветленно, как идеально честный человек, как джентльмен. Разве не заверял он ее, будто бы чужд предрассудкам, утомительным ограничениям и подрастерявшим свежесть клише? Разве не являл он всем своим видом привычки к простору, открытому миру, безразличия к мелочным вопросам, готовности не гнушаться лишь истины и знания, убежденности в том, что следует найти кого-то столь же умного и отправиться с ним на их поиски? Притом неважно, отыщутся ли они, главное – счастье обретется в самом пути. Он признавался в любви к привычному, однако в его устах сие признание звучало благородно – как выражение чувств к гармонии, порядку, приличию и всем традиционным, великим институтам. Она безропотно пошла за ним, не услыхав в его предупреждениях ничего зловещего. И лишь спустя год, пройдя с мужем еще дальше, когда он ввел ее в свое жилище, осознала, ГДЕ правда очутилась.
