Ненависть, прежде служившая Осмонду отдушиной, наверняка стала ныне последним утешением в жизни. Искреннее, сие чувство было глубоко. Внезапно Изабелле открылось, что она, в конце концов, может обойтись и без Осмонда, и ежели эта мысль поначалу показалась даже ей поразительной, представилась как нечто родственное измене, нечто тлетворное, то какое же тогда неизмеримое воздействие оказала бы на Осмонда? Однако все выходило просто: он ненавидел Изабеллу, а у нее не имелось традиций и моральных ориентиров унитарианского священника. Бедняжка Изабелла! Она никогда не понимала унитарианцев. И вот с этой убежденностью она существовала уже некоторое время. Что впереди? Что их ждало? Сии вопросы терзали безустанно ее. Как он поступит и как следовало поступить ЕЙ? К чему приводит ненависть мужа? К Осмонду Изабелла ненависти не питала и была в том уверена, ибо каждое мгновение страстно хотела приятно удивить его. Притом она, однако, частенько испытывала страх, и на нее накатывало чувство, как я упоминал чуть ранее, будто она первой его предала.
Как бы там ни было, они состояли в союзе, и жизнь ее в браке шла ужасно. До того утра супруг с ней неделю не разговаривал, он был к ней холоден, как тлеющие угли. На то имелась вполне конкретная причина: Осмонд был недоволен задержкой Ральфа Тушетта в Риме и полагал, что Изабелла непозволительно часто видится с кузеном. За неделю до того он так и сказал: не дело ей навещать его в гостинице. Осмонд наговорил бы еще много чего, когда бы не Ральфово немощное состояние: отвергать его было бы жестоко, – и сия необходимость в сдержанности лишь распалила его ненависть еще жарче. Все это было видно Изабелле подобно времени на циферблате часов. Она прекрасно понимала, что заботой о кузене разбередила супружний гнев, и ее мало не заперли в комнате. На то, наверное, и был расчет, хотя тут она искренне сомневалась в собственной непокорности. С другой стороны, безразличия к Ральфу тоже не могла себе привить. Боялась, что теперь-то он уж точно при смерти, и от страха больше с ним не свидеться в ней родилась небывалая нежность.
Больше ей ничто не доставляло радости: как может радоваться хоть чему-то женщина, осознав, что выбросила жизнь на ветер? На сердце лежал неизбывный груз, и все застил мертвенно-бледный свет, зато краткий визит Ральфа затеплил для нее во тьме светоч, и на час, что она проводила рядом с ним, боль за себя превращалась уже в боль за НЕГО. На время он стал ей полнородным братом, какового у нее никогда не было, но ежели был бы и ежели бы он умирал, то стал бы так же дорог, как и Ральф сейчас. О да, уж коли Гилберт ревновал к нему, на то, пожалуй, имелся резон, и ее полчаса сидения подле Ральфа добавляли ему терзаний. Не то чтобы Изабелла обсуждала с Ральфом мужа, она не жаловалась. Наедине с кузеном она имени-то его не поминала. Просто Ральф был щедр, а муж ее – нет. Было в речах Ральфа, в его улыбке да и в самом его приезде в Рим нечто, что будто раздвинуло порочный круг, и Изабелле задышалось свободнее. Мир стал казаться приветливее, и она увидела, какую жизнь могла бы прожить. В конце концов умом Ральф не уступал Осмонду, а характером так и вовсе превосходил его. Потому она сочла, что из верности лучше скрыть свои печали. Прятала она их искусно, за плотной занавесью, а в беседах перед ней вновь оживало, нет, поднималось, так и не умерев, то утро во флорентийском саду, когда кузен предостерег ее насчет Осмонда. Достаточно было закрыть глаза, и перед мысленным взором возникало то место, в голове вновь звучал его голос, и чувствовалось напоенное ароматами тепло. Откуда Ральф все выведал? Вот загадка! Чудо мудрости! Нет, Ральф не был равен Гилберту, он был куда умней, раз вынес подобное суждение. Гилберту подобной глубины и правоты не снилось. Тогда Изабелла предупредила кузена, что уж от нее-то он точно не получит доказательств своей правоты, и вот о том сейчас пеклась. Давалось нелегко, но Изабелла держалась со страстью, с религиозной твердостью, с упоеньем. Странным порой занятиям женщины отдаются с религиозным пылом, и вот Изабелла нашла себе такое – притворялась, играла роль перед кузеном, считая сие добрым. Возможно, расчет ее и оказался бы справедлив, когда бы Ральф хоть на йоту был простофилей. Она пыталась убедить его, будто бы он некогда нанес ей болезненную рану и тем осрамился, но она не держит на него зла, ведь он был хвор, а она щедра и даже предусмотрительно старалась не бравировать обретенным в браке счастьем. Ральф тихонько улыбался, лежа на диване, уже этим проявляя недюжинную учтивость, однако он простил ее за подобное «великодушие». Она же не хотела травить ему душу известием о том, как несчастна, пусть даже так восторжествовала бы справедливость.
