Осмонд боготворил традиции. Однажды так и сказал, мол, нет на свете ничего лучше, чем иметь их, а ежели кого постигло несчастие быть обделенным ими, то ему следует незамедлительно создать их. Само собой, в его глазах, у нее традиции отсутствовали, и он упивался этим. С другой стороны, откуда бы он вел свои? Их у него имелась целая коллекция, и постепенно Изабелла стала видеть их, и радовалась тому, что может блюсти линию едва ли не строже самого Осмонда. Изабелла смутно подозревала, что служить положено человеку, а не его традициям, и выше этого не видела ничего. Тем не менее согласилась с тем, что должна танцевать под степенную мелодию, льющуюся из неведомого прошлого ее супруга. А ведь прежняя она никого не слушала, была спонтанна, своевольна и чужда всему застывшему вроде обрядов. Теперь ей полагалось поступать определенным образом, принимать определенные позы, знать и не знать определенных людей. И когда эта закоснелость, этот церемониал, обвешанный гобеленами, стал смыкаться вкруг нее, она оказалась во тьме и стала задыхаться от вони плесени и разложения. Конечно же, она сопротивлялась и поначалу сохраняла добродушие, иронию и нежность; затем, по мере того, как положение усугублялось, – с пылом, страстью и мольбой. Взывала к свободе в делах и поступках, к тому, чтобы не печься о внешнем виде и лоске жизни, но отдаться инстинктам и желаниям, блюсти совсем иные идеалы.
А еще, будучи как никогда задетой, личность ее мужа выступила вперед и встала во весь рост. Изабелла отчетливо увидела, как неимоверно стыдится он супруги, отвечая с презрением на все, что бы она ни говорила. Какой он ее мнил? Низкой, вульгарной, неблагородной? Что ж, он понял, что у нее нет традиций. Не ждал, что в ней раскроется такая серость, проявятся чувства, достойные газетенки радикалов или проповедника-унитарианца [57]. Но подлинным, как выяснилось, оскорблением стало то, что она думала за себя. Все помыслы ей полагалось поднести ему, связать с его, как некий малый садик – с оленьим заповедником. И Осмонд стал бы трепетно рыхлить в нем почву, высаживать цветы, пропалывать его от сорняков и время от времени собирать букеты. Вышло бы милое приобретеньице большого собственника с незаурядными планами. Он не хотел видеть ее глупой, напротив, ее ум был ему приятен. Он лишь желал, чтобы этот ее ум работал целиком на его благо, и, не желая опустошать его, тешил себя расчетом на то, что ее ум станет впитывать, как губка, его мысли. Ждал от супруги, что она будет чувствовать, как он, чувствовать с ним и для него, проникнется его соображениями, его амбициями и предпочтениями. И Изабелла невольно признавала, что это все – отнюдь не наглость со стороны столь состоявшегося мужчины и ее супруга, который, пусть и вначале, был с ней нежен. Однако же с одним она смириться не могла. Начать с того, что притязания его были ужасно нечисты. Она хоть и не происходила из семьи пуритан, но верила в такие вещи, как целомудрие и достоинство. Осмонд же, казалось, был далек от них: от некоторых из его традиций Изабелла брезгливо подбирала подолы платья. Будто бы всякая женщина имеет любовника! Будто все они лгут и даже лучшая сумеет назвать себе цену! Будто считаные единицы не обманывают мужей! К подобным домыслам Изабелла испытывала презренья даже больше, чем к деревенским сплетням, – и в душном, загрязненном воздухе они не утратили бы силы. Неужто супруг судил ее по своей сестре, графине Джемини? Вот уж кто точно отравлял воздух: дама эта частенько лгала, практикуя обман не только на словах. А изыскав подобные предубеждения среди традиций Осмонда, Изабелла не стала разбираться и отвергла их, чем и заставила его натуру подняться во весь рост. Исполненный ненависти, муж не скупясь делился ею с супругой, однако стоило и ей направить жаркий луч пренебрежения на его собственные представления о связях, и он не стерпел такой угрозы. Решил, что пора бы вправить ей мозги. Ах, как знатно, должно быть, полыхали у него уши, когда он осознал, как сильно недооценил ее. Уж коли супружница сумела вызвать у тебя такие чувства, не остается ничего, кроме как закипеть от гнева.
