Изабелла заново пережила тот невероятный ужас, с которым оценила новое обиталище. Его стены будут окружать ее до скончания дней. То был дом тьмы, безмолвия, удушья. Блестящий ум Осмонда не придал ему ни света, ни свежести; блестящий Осмонд, казалось, подглядывает в крохотное световое оконце и насмехается над ней. Страдала она, разумеется, не телом, от этого лекарство нашлось бы. Она была вольна приходить и уходить, за ней сохранилась свобода. Супруг был с ней идеально вежлив, но вот себя воспринимал до невозможного серьезно, а под покровом его культурности, ума, любезности, добродушия, мягкости и мудрости затаился, точно змей среди цветов, эгоизм. Изабелла и сама принимала мужа всерьез, но не настолько. Хотя почему, ведь она знала его уже хорошо? Она должна была думать о нем так же, как он думал о себе – как о первом джентльмене в Европе. Поначалу она и правда мнила его таковым, и то была истинная причина, по которой она за него вышла. Однако, увидев, что лежит под поверхностью, ахнула: обязательство, в котором она расписывалась, подразумевало нечто большее, а именно высокомерное презрение к каждому, кроме трех или четырех очень возвышенных людей, которым Осмонд завидовал, и ко всему в мире, за исключением полудюжины собственных идей. Это не пугало, даже по такому пути Изабелла могла пройти с супругом достаточно далеко: он так много указывал ей на убогость и скудность жизни, так широко раскрывал ей глаза на глупость, порочность, невежество человечества, что она послушно дивилась безграничной вульгарности вещей и добродетели воздержания от них. Однако, в конце концов, ради всего это низменного в мире, казалось, и стоит жить. Надо лишь постоянно оставаться начеку и не ради спасения, просвещения или обращения, но ради признания обществом твоего превосходства. С одной стороны, намерение недостойное, с другой она нуждалась в эталоне. Осмонд рассказывал о своем самоотречении, безразличии, легкости, с каковой обходился без обычных подспорий для успеха, и все это казалось восхитительным: этаким возвышенным безразличием, изысканной независимостью. На деле же безразличие оказалось последним из его качеств: она еще не встречала никого, кто бы так много думал об окружающих. Ее саму мир занимал безгранично, и изучение сородичей стало постоянной страстью. Она бы, однако, пожелала отказаться от всех своих интересов и симпатий во имя личной жизни, лишь бы только тот, с кем она готовилась разделить ее, сумел убедить, что оно того стоит! Таково, по крайней мере, было нынешнее убеждение Изабеллы, и с ним ей, определенно, было проще, чем думать об обществе так, как думал о нем Осмонд.
Жить иначе он был неспособен, да и не жил никогда, как поняла Изабелла. Даже будучи отстраненным от мира, он словно бы взирал на него в маленькое оконце. Он, как и Изабелла, стремился к собственному идеалу, и тем печальней было, что им двоим приходится искать правды в совершенно разных сферах. Свой идеал он видел в благородном процветании, пристойности, аристократичной жизни, которую, как убедилась Изабелла, он, в сущности, и вел все это время. Он ни на час не отступал от ориентира, а отступив, не пережил бы стыда. Однако это тоже не пугало, и с этим Изабелла могла бы ужиться, хотя к одним и тем же понятиям они с супругом привязывали совершенно разные представления, желания. Для нее аристократичность заключалась в союзе огромных знаний с большой свободой: знание накладывало ответственность, а свобода дарила радость. Зато для Осмонда сей целокупный образ воплощал церемониал, расчет и выгодные связи. Он любил все старое, каноничное, наследное; так же и Изабелла, только она претендовала на самоличное распоряжение всем этим.
