Изабелла засиделась в тихой гостиной, оставаясь в ней даже после того, как перегорел огонь в камине. Холода она не опасалась – ее жгла лихорадка. Пробили маленькие часы, а вслед за ними и большие. В своем бдении Изабелла совсем забыла о времени. Разум ее, осаждаемый мыслями, пребывал в невероятном движении, а осадить они могли его где угодно. Просто здесь она готова была их принять, а в спальне они лишил бы ее сна. Как я уже сказал, Изабелла искренне верила, что не перечит мужу, и лучшее тому оказательство видела в том, что засиделась в гостиной на полночи в попытках убедить себя, будто бы нет никаких причин для Пэнси не выйти замуж, как нет их для кого-то не снести письмо на почту. И наконец, когда пробило четыре, она поднялась, готовая наконец-то лечь. Лампа давно погасла, свечи прогорели до подсвечников. И все же Изабелла замерла на середине комнаты, когда внезапно в памяти опять сверкнула та сцена: муж и мадам Мерль общаются без слов посредством неких тайных, близких уз.
На третью ночь после того она взяла Пэнси с собой на большой бал, куда Осмонд, не любивший танцев, не поехал. Пэнси была рада как всегда: ежели табу на любовные связи она блюла исправно, то на подобный вид утех запретов для нее не действовало. Ежели бы она задумала перетерпеть или перехитрить отца, то могла бы и добиться успеха, хотя в ее коварстве Изабелла сомневалась. Пэнси, куда вернее, твердо решила быть послушной девочкой. Прежде такого шанса ей не выпадало, а шансы она оценить умела. Она была как обычно осмотрительна и за своими воздушными юбками следила пристально; буквально вцепилась в букет цветов и уже двадцатый раз пересчитывала их. Рядом с ней Изабелла чувствовала себя старухой: как же давно она в последний раз с трепетом ожидала танцев! Пэнси, которая всегда притягивала к себе восхищенные взгляды, в партнерах недостатка не испытывала, и вскоре после прибытия отдала Изабелле, воздержавшейся от танцев, подержать букетик. Изабелла успела побыть хранительницей несколько минут, когда заметила неподалеку Эдварда Розье. Он подошел к ней; на этот раз место вежливой улыбки на его лице заняла, мало не сказать, гримаса боевой решимости. Такая перемена вызвала бы у Изабеллы усмешку, не чувствуй она, что его случай в сущности своей тяжел: прежде от него скорее пахло гелиотропом, а не порохом. Какое-то время Розье смотрел на Изабеллу с некоторой свирепостью, словно бы давая понять, что он опасен, но после опустил взгляд на букет. Рассмотрев его, немного смягчился и быстро произнес:
– Только фиалки. Это ее!
Изабелла тепло улыбнулась.
– Да, это букет Пэнси. Она дала мне подержать.
– Миссис Осмонд, а можно и мне ненадолго? – спросил юный бедолага.
– Нет, я вам не доверяю. Боюсь, цветы вы не вернете.
– Я сам не уверен, отдам ли их. Сбегу с ними немедленно. Однако нельзя ли забрать хотя бы один цветочек? Просто страх, на что я ради вас иду.
Изабелла недолго колебалась, затем, не переставая улыбаться, протянула ему букет.
– Выберите сами.
– Ах, ежели ничего больше ждать не приходится, миссис Осмонд!.. – воскликнул Розье, вставляя в глаз монокль и выбирая цветок.
– Не вдевайте в петлицу, – предупредила Изабелла. – Только не на людях!
– Я бы хотел, чтобы она видела. Она отказала мне в танце, но я хочу показать, что по-прежнему верю в нее.
– Ей показать не грех, но вот остальным – никак нельзя. Отец запретил ей танцевать с вами.
– А ВЫ ничего иного для меня не сделаете? Я ждал большего, миссис Осмонд, – признался молодой человек тоном, не подразумевающим ничего конкретного. – Вы же помните, мы с вами очень давние приятели, знаем друг друга с невинных пор, с самого детства.
– Говорите так, будто я уже старушка, – терпеливо ответила Изабелла. – Вы очень часто вспоминаете об этом, и я ни разу еще ничего не отрицала. Впрочем, должна сказать: пусть мы и старые друзья, ваше предложение руки и сердца я отвергла бы тотчас.
– А, так вы меня не цените. Ну так скажите же, что я для вас просто парижский бездельник!
– Я очень вас ценю, но не люблю. Вернее, не люблю как соискателя на руку Пэнси.
– Отлично, понимаю. Вам меня просто-напросто жаль. – Сказав это, Эдвард Розье огляделся. Для него стало откровением, что люди не обязаны быть с ним любезны. Однако ему хватило гордости не показать, что он понял, как не любезны с ним все.
Некоторое время Изабелла молчала. Его манеры и внешность недотягивали до уровня глубокой трагедии, и, среди прочего, о том же говорил его монокль. Впрочем, Изабелла была неожиданно тронута: в конце концов, ее собственное несчастье в чем-то походило на его. Как никогда отчетливо увидела она заключенную в этой узнаваемой, если не сказать романтической форме самую могущественную силу в мире: юную любовь, превозмогающую невзгоды.
– Вы правда были бы добры с ней? – понизив голос, спросила она наконец.
Он с религиозным благоговением опустил взгляд и поднес к губам цветочек. Потом взглянул на нее.
– Меня вам жаль, а ее? Нисколько?
– Не знаю. Не уверена. Она всегда будет радоваться жизни.
