Графине Джемини частенько случалось испытывать невероятную скуку – по ее словам, смертельную. Однако она все никак не умирала и довольно отважно сражалась со своей судьбой, в согласии с которой ей выпал брак с неуживчивым флорентинцем. Супруг настоял на том, чтобы обосноваться в его родном городке, и там пользовался уважением, какого удостаивается господин, не имеющий смелости искоренить в себе таланта проигрываться в карты. Графа Джемини не любили даже те, кто его обыгрывал, а имя его было подобно монете старых итальянских государств – имея некоторую ценность при местном хождении, оно было совершенно бесполезно в соседних областях. В Риме же он слыл обычным простофилей, и потому, естественно, не рвался туда, где его простота требовала бы лишних и унизительных оправданий. Зато взгляд его супруги Рим притягивал магнитом, и горем жизни была для нее невозможность жить в Вечном городе. Ей стыдно было признаваться в том, как редко удается побывать там, и небольшой отрадой ей служил тот факт, что некоторые представители флорентийской знати не видывали Рима сроду. Ей оставалось рассказывать, мол, она мотается туда, едва выпадет такая оказия. И все. Или же почти все, однако ведь графиня не грешила против истины. Сказать она могла бы много больше и часто перечисляла поводы для неприязни ко Флоренции и желания окончить свои дни в тени собора Святого Петра. Нас же сии причины не занимают, хотя суммировались они в одном простецком заявлении, мол, Рим – Вечный город, а Флоренция – милое местечко, ничем не лучше и не хуже прочих.
Очевидно, между вечностью и увеселеньями имелась некоторая связь, видимая графине. Та убежденно верила, будто в Риме общество бесконечно интереснее и там всю зиму на приемах можно общаться с его сливками. Во Флоренции же известных персон не было, во всяком случае, тех, чье имя на слуху. С тех пор же, как женился ее брат, нетерпение многократно усилилось: графиня верила, будто ее невестка ведет жизнь несоизмеримо более блестящую, чем она. И пусть умишко ее был скудней, чем у Изабеллы, его хватало на то, чтобы по достоинству оценить Рим: ежели не руины с катакомбами и даже не памятники с музеями, не церковные обряды и пейзажи, то все остальное – так уж точно.
Графиня много слышала о том, как припеваючи живет невестка, и однажды, пользуясь гостеприимством Палаццо Рокканера, имела шанс убедиться в том лично. Гостила она там в зиму первого года совместной жизни Изабеллы с Осмондом, однако после повторить сие приятное времяпрепровождение ее не приглашали. Осмонд ее не ждал, в том она не сомневалась, однако, в конце концов, на Осмонда чихать хотела и приехала бы все равно. Графиню не пускал супруг, а денежный вопрос для нее всегда стоял остро. Изабелла же была с ней очень мила, и графиня, которой невестка понравилась сразу же, не дала зависти к ее личным качествам себя ослепить. Она давно заметила, что лучше ладит с умными женщинами, чем с глупыми: глупым было не под силу оценить ее мудрость, тогда как умным – по-настоящему умным, – была открыта ее глупость. И пусть они с Изабеллой разнились внешне и в образе жизни, все же должен был иметься некий пятачок общей почвы, на котором они когда-нибудь сошлись бы. Невеликий, зато плотный участок, который сразу станет им понятен, едва они его достигнут. А далее она и миссис Осмонд продолжат жизнь, определенную сей приятной неожиданностью. До тех же пор графиня Джемини томилась ожиданьем, что Изабелла обратит на нее свой взор с небес, однако радостное событие все откладывалось. Графиня спрашивала себя, когда же, ну когда это случится, словно в предвкушении потешных огней, Великого поста или оперного сезона. Не то чтобы она сгорала в нетерпении, ее всего лишь озадачивало, в чем причина задержки. Невестка взирала на нее ровно, выказывая презрения не больше, чем восторга. Изабелла вообще прониклась бы к ней презрением не скорее, чем стала бы порицать кузнечика. Она отнюдь не была равнодушна к золовке, всего лишь побаивалась ее. Удивлялась, полагая ее просто постижимой. Этакой бездушной, пустой и яркой, редкой ракушкой, отполированной до блеска, с приметной розоватой кромкой; встряхни такую – и внутри, может статься, что гулко задребезжит слетевшей гаечкой. Какой-нибудь завалящий моральный принцип. Настолько странные люди не вызывают ненависти, их даже не с кем сравнивать – такие они ненормальные.
Изабелла пригласила бы ее снова (без мужа, разумеется), однако Осмонд без зазрения совести так прямо и сказал, мол, Эми – дура, каких поискать, гениальная в своей необузданности. Позднее заявил: у нее нет сердца, присовокупив к тому пояснение, будто бы она раздала его по кусочкам, как глазированный свадебный торт.
