Она покинула таверну и направилась вдоль набережной к простому и безыскусному портику Уффици, пройдя под которым, наконец достигла входа в знаменитую картинную галерею. Пройдя же внутрь, поднялась по длинной лестнице, ведущей в верхние палаты. Длинный коридор, стекленный с одной стороны и заставленный античными бюстами с другой, давал допуск к этим залам. Он и привел мисс Стэкпол в пустую комнату, где яркий свет зимнего солнца играл бликами на мраморной поверхности. В галерее очень холодно, и в середине зимы ее редко кто посещает. Мисс Стэкпол могла показаться куда более горячей искательницей художественной красоты, чем мы могли подумать до сих пор, но, как выяснилось, у нее имелись собственные предпочтения и предметы любования. К последним относилось полотно Корреджо [60] в зале Трибуна: Дева на коленях перед священным младенцем, что лежит на соломенной подстилке; она хлопала в ладоши, в то время как он радостно смеялся и гулил. В этот раз на пути из Нью-Йорка в Рим Генриетта провела во Флоренции всего три дня и, тем не менее, напомнила себе, что они не должны пропасть без визита к любимому творению. Имевшееся у нее большое чувство прекрасного во всех отношениях накладывало огромное обязательство перед искусством. Генриетта как раз собиралась пройти к «Поклонению» [61], когда навстречу ей вышел джентльмен. Она издала негромкий возглас, узнав в нем Каспара Гудвуда.
– Я только что была в вашем отеле, – сказала она. – Оставила вам карточку.
– И оказали мне большую честь, – изображая искренность, ответил Каспар Гудвуд.
– Я отнюдь не стремилась оказать честь. Я заходила к вам прежде и знаю, что вам это не нравится. Просто хотела коротко поговорить кое о чем.
Он бегло взглянул на шпильку в ее шляпке.
– Буду очень рад выслушать все, что вы имеете сказать.
– Вам не нравится говорить со мной, – напомнила Генриетта, – однако меня это не волнует. Я не развлекать вас собираюсь. В записке была просьба о встрече, но раз уж мы свиделись, то можно переговорить и здесь.
– Как раз думал уходить, – сказал Гудвуд, – но, так и быть, задержусь.
Он говорил учтиво, но без энтузиазма. Генриетта, впрочем, не ждала, что он станет рассыпаться в любезностях, к тому же разговор предстоял серьезный. Она потолковала бы в любых условиях. И тем не менее первым делом поинтересовалась, все ли картины видел Гудвуд.
– Все, какие желал. Я пробыл тут час.
– Интересно, видели ли вы моего Корреджо? – спросила Генриетта. – Я пришла намеренно с целью взглянуть на него.
Она прошла в Трибуну, и Гудвуд не спеша проследовал за ней.
– Полагаю, я его видел, просто не знал, что он ваш. Картины я не запоминаю, особенного такого рода.
Генриетта указала на любимое полотно, и он спросил, не о Корреджо ли она хотела поговорить.
– Нет, – ответила Генриетта, – о чем-то менее гармоничном! – В небольшом прекрасном зале, роскошном собрании сокровищ, они были совершенно одни; только хранитель хлопотал над статуей Венеры Медичи. – Я бы хотела просить об услуге, – продолжила мисс Стэкпол.
Каспар Гудвуд слегка нахмурился, однако смущения по поводу отсутствия у себя рвения не проявил. Его лицо являло собой лицо человека старше того, кого мы уже давненько знаем.
– Уверен, мне не понравится, – довольно громко произнес мистер Гудвуд.
– Да, сомневаюсь, что вам это понравится. Иначе какая же это услуга!
– Ну что ж, давайте выслушаем, – продолжил он тоном того, кто сознательно терпит неудобства.
– Можно сказать, причин для вас оказывать эту услугу нет. Мне известна лишь одна: тот факт, что если вы позволите, я сама с радостью послужу вам. – В ее тихом, четком голосе без покушений на увещевания слышалась предельная искренность; ее собеседник, хоть и был с виду очень суров, не устоял и был тронут. Впрочем, он редко показывал, когда его что-то трогало, посредством привычных знаков: он не краснел, не отводил глаз, не выглядел смущенным. Только взгляд его становился пристальней, а мысль – непоколебимой. Продолжала Генриетта без надежды на успех: – Сейчас время кажется мне подходящим, и я могу сказать, что ежели когда-либо раздражала вас (думаю, порой мне это удавалось), то все потому, что с готовностью испытала бы раздражение от вашего имени. Я, несомненно, доставляла вам хлопоты, но и сама похлопотала бы ЗА ВАС.
Гудвуд помедлил.
– Вы сейчас хлопочете.
– Да, немного. Хочу, чтобы вы подумали: не будет ли вам лучше, в целом, отправиться в Рим.
– Я ждал, что вы это скажете! – довольно бесхитростно ответил он.
– Так вы об этом думали?
– Конечно, думал, сдержанно. Рассмотрел идею со всех сторон. Иначе бы не стал заходить так далеко и торчать два месяца в Париже. Я все обдумывал.
– Боюсь, вы думали только о себе. Поддались сильному влеченью и решили, что так лучше.
– Лучше для кого? Для вас, имеете в виду? – требовательно спросил Гудвуд.
– Что ж, в первую очередь, для вас, а уж потом – для миссис Осмонд.
– О, ЕЙ добра от этого не ждать! Тут я обольщаться не стану.
– Не причинит ли это ей вреда? Вот в чем вопрос.
