– Не понимаю, как сие касается ее? Я для миссис Осмонд ничто. Хотя, ежели хотите знать, правда желаю увидеть ее лично.
– Да, и вот потому вы едете.
– Разумеется. Разве могла быть иная причина?
– Как это вам поможет? Вот что хотелось бы знать, – сказала мисс Стэкпол.
– Вот этого я вам уже сказать не могу. Об этом я в аккурат и размышлял в Париже.
– Это принесет вам еще больше неудовольствия.
– В каком смысле «еще больше»? – довольно грубо спросил Гудвуд. – С чего вы взяли, будто я недоволен?
– Что ж, – немного помедлив, проговорила Генриетта, – после нее вас ни одна дама больше не заботила.
– Откуда вам знать о моих заботах? – сильно покраснев, вскричал он. – Прямо сейчас меня заботит поездка в Рим.
Генриетта молча посмотрела на него грустным и вместе с тем ясным взглядом.
– Что ж, – заметила она наконец, – я лишь хотела поделиться мыслями, и это было у меня на уме. Разумеется, вы думаете, что дело не мое. Однако, ежели так думать, никому не следует лезть ни в какие дела.
– Очень мило с вашей стороны, я очень обязан за выказанный вами интерес, – сказал Каспар Гудвуд. – Я отправлюсь в Рим и не стану чинить неприятностей миссис Осмонд.
– Возможно, вреда вы ей не причините, но поможете ли? Вот в чем по правде дело.
– Ей требуется помощь? – медленно спросил он, проникновенно взглянув на мисс Стэкпол.
– Она требуется почти всегда, большинству женщин, – нарочито уклончиво и грустнее обычного сказала Генриетта. – Ежели едете в Рим, – прибавила она, – то надеюсь, будете самоотверженным другом, не своекорыстным!
С этими словами она отвернулась и принялась рассматривать картины.
Каспар Гудвуд не стал задерживать ее и следил, как леди-корреспондент перемещается по залу. Вскоре он снова присоединился к собеседнице.
– Вы что-то слышали о ней здесь, – продолжил он. – Мне бы хотелось знать, что именно.
Генриетта еще ни разу в жизни не кривила душой, и хотя на сей раз, возможно, это было бы уместно, она решила, поразмыслив несколько минут, не делать сиюминутных исключений.
– Да, слышала, – признала она. – Но, так как я не желаю, чтобы вы ехали в Рим, то и говорить ничего не стану.
– Как вам угодно. Я сам все увижу, – сказал Гудвуд, а потом, неожиданно для самого себя, добавил: – Вы слышали, что она несчастна!
– О, такого признания вы не дождетесь! – воскликнула Генриетта.
– Надеюсь, что нет. Когда отправляетесь?
– Завтра, вечерним поездом. А вы?
Гудвуд помедлил. Он не испытывал желания ехать в Рим в компании мисс Стэкпол. Его безразличие к подобной радости отличалось от равнодушия Гилберта Осмонда, однако в тот самый момент проявилось в равной степени отчетливо. То была, скорее, дань уважения достоинствам мисс Стэкпол, нежели намек на ее недостатки. Гудвуд полагал ее очень незаурядной, очень умной и, по идее, не имел ничего против класса, к которому она принадлежала. Леди-корреспонденты казались ему естественной деталью схемы вещей в прогрессивной стране, и хотя он не прочел ни единого их письма, все же считал, что они как-то да способствуют общественному процветанию. Однако именно их высокое положение убеждало его в том, что мисс Стэкпол слишком уж многое принимает как должное: к примеру, для нее естественно было думать, будто бы во всех его мыслях присутствует миссис Осмонд. Так было и в Париже, спустя шесть недель после его прибытия в Европу; и при каждом удобном случае она повторяла это свое предположение. Однако у него не имелось ни малейшего желания всюду видеть миссис Осмонд; он НЕ думал о ней постоянно, совершенно точно. Он был самым сдержанным и наименее болтливым из мужчин, а эта любопытствующая авторша то и дело совалась с факелом в тихий мрак его души. Вот бы она не интересовалась им так живо. Пусть это грубо, но лучше бы она оставила его в покое.
В голове его царили иные мысли, которые бы показали, насколько, в сущности, его характер по скверности не схож с характером Гилберта Осмонда. Гудвуду не терпелось отправиться в Рим; ему бы хотелось поехать в одиночестве, полуночным поездом. Он ненавидел европейские вагоны, где приходится сидеть, словно в тисках, нога к ноге, нос к носу с иностранцем, которому к тому же со всем пылом и азартом приходится возражать в его желании открыть окно. И хотя ночью в европейских поездах странствовалось даже хуже, чем днем, то после захода солнца, по крайней мере, можно было погрузиться в сон и грезить об американском вагоне-люкс. Однако Гудвуд не мог уехать ночным поездом, ведь мисс Стэкпол уезжала утром; отбыв единолично, он оскорбил бы беспомощную женщину. И вслед за ней он тоже выехать не мог, ведь тогда пришлось бы проявить терпение, которое уже заканчивалось. Отправка следующим днем не подходила. Мисс Стэкпол вызывала тревогу, действовала угнетающе; день в одном европейском вагоне с ней грозил сильнейшим раздражением. И все же она оставалась дамой, одинокой странницей, и его долгом было пострадать ради нее. И думать нечего, то – голая необходимость!
Некоторое время мистер Гудвуд был чрезвычайно мрачен, а после произнес без капли напыщенной галантности, крайне четким тоном:
