– Да, я пропащая, – очень мягко произнесла она, вложив в эти ненавистные ей самой слова как можно больше осуждения.
– Что он с тобой творит? – спросила Генриетта, хмурясь так, словно осматривала работу коновала.
– Ничего он не делает. Но меня не любит.
– Ему сложно угодить! – вскричала мисс Стэкпол. – Почему не бросишь его?
– Так измениться я не могу, – ответила Изабелла.
– Почему, хотелось бы мне знать? И ты не признаешь ошибку. Слишком уж гордая.
– Не знаю, слишком ли я гордая, но ошибку свою раскрывать всем не хочу. Вряд ли это достойно. Я бы скорее умерла.
– Вечно ты так думать не станешь, – пообещала ей Генриетта.
– Не знаю, что за беда привела бы меня к этому, но кажется, что я всегда буду стыдиться. Следует принимать собственные промашки. Я вышла за Осмонда перед всем миром, совершенно свободно. Более обдуманного поступка не придумать. Нельзя так вдруг измениться, – повторила Изабелла.
– Ты УЖЕ изменилась, невзирая на невозможность. Надеюсь, ты не хочешь сказать, что он тебе нравится.
Изабелла заверила ее:
– Нет, он мне не нравится. Точно говорю, потому что устала хранить свою тайну. Однако на этом все, кричать на перекрестках о своей беде я не могу.
Генриетта посмеялась.
– Не слишком ли ты деликатна?
– Так ведь не ради него, а ради себя! – ответила Изабелла.
В том, что Гилберт Осмонд не нашел радости в приезде мисс Стэкпол, удивительного не было ничего; инстинкт естественным образом настроил его против девицы, способной насоветовать его жене удалиться из-под супружнего крова. Едва мисс Стэкпол прибыла в Рим, как он выразил надежду на то, что леди-корреспондент не станет им докучать. Изабелла заверила Осмонда, что для страхов причин нет, а Генриетте передала, что так как Осмонд ее недолюбливает, то о приглашении на ужин и речи быть не может.
Зато подруги преспокойно встречались при иных обстоятельствах. Изабелла свободно принимала мисс Стэкпол у себя в гостиной и регулярно брала с собой прокатиться – вместе с Пэнси, которая, сидя в экипаже напротив, чуть подавалась вперед и смотрела на прославленную авторшу во все глаза, с почтением и вниманием, каковые Генриетта порой находила раздражающими. Она пожаловалась Изабелле, мол, у мисс Осмонд такой вид, будто она впитывает все услышанное. «Не хочу, чтобы девочка запоминала мои речи, – заявила мисс Стэкпол. – Все, что я говорю сейчас, как сюжет утренней газеты, важно только сейчас. А твоя падчерица словно бы сберегает все выпуски и однажды обратит сказанное мною против меня же». Она не могла заставить себя проникнуться симпатией к Пэнси: отсутствие у девушки двадцати лет инициативы, собственных тем для разговора, каких-либо личных устремлений казалось неестественным и даже пугающим.
Осмонд же, как догадалась Изабелла, ждал, что она настойчивее вступится за подругу, станет убеждать его принять Генриетту, и он бы тогда смог выставить себя жертвой собственной благовоспитанности. То, что она с ходу, безропотно приняла его возражения, ставило его в очень неловкое положение: он сделался заложником собственной неприязни к Генриетте, не в силах теперь выказать гостеприимства. Осмонд оставался верен чести и в то же время неприятию, несочетаемым элементам. Было бы правильно, ежели бы мисс Стэкпол разок-другой пришла на ужин в Палаццо Рокканера и убедилась – невзирая на внешнюю, неизменно безупречную учтивость и любезность Осмонда, – в том, как мало это доставляет ему удовольствия. Однако несговорчивость обеих дам не оставляла Осмонду ничего иного, кроме как желать скорейшего исчезновения сей дамы из Нью-Йорка. Удивительно, как мало радости приносили ему друзья супруги; он воспользовался случаем и указал на это Изабелле.
