– Вам определенно не везет с близкими друзьями. Подобрали бы, что ли, новый круг, – сказал он как-то утром, не намекая ни на что конкретное, хотя тон истощенного терпения лишил его слова эффекта жестокого сюрприза. – Впечатление, будто вы старательно отбирали именно таких людей, с которыми у меня меньше всего общего. Вашего кузена я всегда считал самовлюбленным ослом, и это не считая того, что он вообще самое невоспитанное животное на моей памяти. Невыносимо утомительно, что никто ему об этом не скажет. Щадят, всё из-за хвори. Она, как по мне, лучшая его сторона: дарует привилегии, недоступные более никому. Ежели он правда столь отчаянно болен, есть лишь один способ это доказать, но он об этом как будто совсем не думает. Большего не скажу и о прекрасном Уорбертоне. Ежели задуматься, то он разыграл перед нами редкостное по хладнокровию и высокомерию представление! Заявляется и смотрит на чужую дочь, как на меблированные комнаты. Ходит, трогает за ручки, выглядывает в окна, простукивает стены и уже подумывает снять жилье, дескать, не соблаговолите ли составить договор аренды? А затем просто решает, что маловата квартирка! И вот уже третий этаж ему не подходит, он хочет присмотреть себе парадную часть дома, на первом. Улепетывает, прожив в бедной маленькой квартирке целый месяц, да еще задаром. Однако самая ваша чудесная находка – это мисс Стэкпол. Как по мне, она – чудовище. Нет такого нерва в человеке, на котором бы она не сыграла. Для меня она даже не женщина. Знаете, что она мне напоминает? Новое стальное перо, самую противоестественную вещь. Она даже не говорит, а поскрипывает, будто перо черкает. Кстати, она и письма вроде пишет на линованной бумаге? Ее мысли, жесты, походка, внешний вид – все под стать ее речи. Говорите, она не навредит мне, поскольку я ее не вижу. Видеть не вижу, зато слышу, слышу днями напролет. Ее голос у меня в ушах, никак от него не избавиться. Мне известно каждое ее словечко, взлет и падение интонации. Обо мне она говорит чарующие вещи, которые вас премного тешат. Мне вовсе не по нраву, что она говорит обо мне. Чувства возникают те же, какие возникли бы, узнай я, что лакей щеголяет в моей шляпе.
О Гилберте Осмонде, как того заверила супруга, Генриетта говорила гораздо меньше, чем он подозревал. У нее имелось множество других тем, и две из них, возможно, покажутся читателю особенно занятными. Она дала подруге знать, что Каспар Гудвуд выяснил о ее несчастье, хотя, при всей своей догадливости, она не могла понять, как он собирается утешить Изабеллу, приехав в Рим и не наведавшись. Дважды они встречали его на улице, но он делал вид, будто бы не замечает их; они ехали в экипаже, а он упорно смотрел прямо перед собой, сосредоточившись на чем-то. Изабелла словно перенеслась в утро их последней беседы и видела Каспара Гудвуда, что покидал дворец миссис Тушетт: то же лицо, та же походка… Даже наряд на нем был, как в тот день. Изабелла точно запомнила цвет его шейного платка. И тем не менее в его фигуре угадывалась некоторая странность, подсказывавшая: приезд Каспара в Рим сулит ей нечто жуткое. Он и в прежние-то времена был высокого роста, а теперь как будто стал выше, крупнее. В толпе прохожих, оборачивавшихся на него, он шел ровно, по прямой, с лицом похожим на февральское небо.
Совсем иной была вторая тема: мисс Стэкпол принесла Изабелле последние вести о мистере Бантлинге: в прошлом году тот побывал в Соединенных Штатах, и она с радостью поведала, что сумела уделить гостю полнейшее внимание. Насколько ему понравилось, сказать она не бралась, однако решилась бы предположить, что поездка пошла ему на пользу: уезжал он совсем другим человеком. У него открылись глаза на то, что Англия – еще не весь мир. Почти везде его тепло принимали, а думал он чрезвычайно просто – куда проще, чем обычно ждут от англичанина. Нашлись и те, кто полагал, будто он прикидывается; Генриетта же не знала, имеют ли они в виду напускную простоту. Некоторые домыслы Бантлинга обескураживали; он полагал не то, будто все горничные – дочери фермеров, не то, что все дочери фермеров – горничные. Он не уразумел великолепной школьной системы; она ему оказалась не по зубам. Он вообще вел себя так, словно кругом слишком много всего, словно он может воспринять лишь небольшую часть. И частью, которую он принял, стала система отелей и речная навигация.
