Время шло, и Изабелла стала чаще вспоминать о нем, снимая постепенно все ограничения; не единожды посещала ее и мысль написать. Мужу о Гудвуде она так и не рассказала – не дала Осмонду знать о том, как он навещал ее во Флоренции. Подобная скрытность была продиктована в ранний период брака вовсе не отсутствием доверия к Осмонду, но соображением о том, что разочарование этого юноши – лишь его тайна и делиться ею она не вправе. Изабелла полагала, что с ее стороны неверно передавать ее кому-то еще, да и потом, дела мистера Гудвуда могли показаться Гилберту малоинтересными. Когда же дошло до дела, Изабелла Гудвуду не написала; она решила, что оставить его в покое, наедине с печалью, будет разумнее всего. Тем не менее она была бы рада оказаться к нему ближе. Притом ей вовсе не приходило в голову, что она могла бы выйти за него; даже когда во всем блеске проявились последствия замужества, подобная мысль – а Изабелла предавалась многим мыслям, – так и не осмелилась возникнуть. Впрочем, обиженный, Гудвуд перенесся в круг тех, вину перед которыми Изабелла хотела бы загладить. Я ведь упоминал, как страстно она не желала, чтоб ее несчастье было плодом ее же проступка. В ближайшее время смерть ей не грозила, и все же она хотела примириться со всеми, привести в порядок дела душевные. Время от времени Изабелле приходило на ум, что у Каспара к ней имеется неоплаченный счет, и казалось, теперь есть возможность и желание уладить сей вопрос на безболезненных для Гудвуда условиях. И все же, узнав о его приезде в Рим, она испугалась. Ему, как никому другому, она не желала разобраться – а он разобрался бы, как в каком-нибудь поддельном балансовом отчете, – в том, как беспорядочны на самом деле ее личные дела. В глубине души она верила, что он в ее счастье вложил все, тогда как остальные – только часть. Он был еще одним из тех, от кого пришлось бы скрывать свои несчастья. Однако потом Изабелла приободрилась, так как, приехав в Рим, Гудвуд еще несколько дней не появлялся у нее.
Легко представить, что Генриетта Стэкпол оказалась куда пунктуальней и сразу же почтила подругу своим обществом. Изабелла с головой окунулась в общенье с ней, ибо теперь, вознамерившись очистить совесть, увидала в том способ доказать серьезность намерений. Тем паче что годы, пролетая мимо, скорее, обогатили, нежели сгладили те самые особенности, которые критиковали люди, настроенные менее дружелюбно, чем Изабелла, и которые по-прежнему сохраняли выпуклость, придавая стойкости оттенок героизма. Генриетта как обычно была проницательна, резва и свежа и столь же точна, умна и справедлива. Ее широко открытые глаза, горящие, словно купола вокзалов, так и не обзавелись шорами; внешний вид не утратил опрятности, а мнения – ни капли национального колорита. Притом нельзя было сказать, что мисс Стэкпол совсем не изменилась; Изабелле она казалась рассеянной. Прежняя Генриетта рассеянной не была и, занимаясь одновременно несколькими расследованиями, умудрялась в каждом оставаться собранной и сосредоточенной. Для каждого дела у нее имелся повод; мотивами она буквально щетинилась. Но ежели раньше Генриетта приезжала в Европу, дабы посмотреть ее, то ныне, насмотревшись, лишилась подобного предлога. Она и не думала прикидываться, будто ее желание изучить почившие цивилизации как-то связано с нынешним предприятием; своим путешествием она, скорее, заявляла о независимости от Старого Света, нежели признавала какие-то обязательства перед ним. «Подумаешь, в Европу смотаться, – говорила она Изабелле. – Как по мне, для этого веских причин не нужно. Вот дома сидеть – уже не просто так. Это куда серьезнее». Таким образом, к очередному паломничеству в Рим она относилась как к чему-то неважному. Сей город Генриетта успела тщательно изучить, и нынешний приезд стал жестом фамильярности, символом того, что она досконально знает итальянскую столицу и что у нее есть право пребывать здесь, как и в любом ином городе. Все это возбуждало, и Генриетте не сиделось на месте. Ежели так поразмыслить, то у нее на это имелось полное право. Однако причина для визита в Рим имелась куда лучше, чем несерьезное отношение к путешествию. Подруга быстро раскусила Генриетту и вместе с тем оценила преданность. Мисс Стэкпол пересекла бурный океан посреди зимы, догадавшись, что Изабелла в печали. Она вообще много о чем догадывалась, но никогда еще – столь вовремя и точно. Нынче мало что радовало Изабеллу, однако даже будь у нее в жизни больше поводов для веселья, осталась бы какая-то ее, личная радость в том, как оправдалось высокое мнение о Генриетте. У нее имелись свои недостатки, и все их Изабелла принимала, видя истинную цену подруге. Впрочем, не эту свою победу она находила славной: она наконец-то доверилась наперснице, первой из всех, что живется ей ни капельки не легко. Сама Генриетта затронула эту тему с ходу и без промедлений, в лоб заявив, какая Изабелла пропащая. Женщина, сестра, она была не Ральф и не лорд Уорбертон, и не Каспар Гудвуд, и с ней Изабелла могла обсудить беду.
