Отели мистера Бантлинга сильно восхитили; он увез с собой фотографии всех, в которых побывал. Однако главным его интересом стали пароходы: ему только и хотелось, что ходить на крупных лодках. Вместе с Генриеттой они прошли из Нью-Йорка в Милуоки, останавливаясь по пути в самых интересных городах. Возобновляя путь, мистер Бантлинг всякий раз интересовался, нельзя ли отправиться по реке. Похоже, он не разбирался в географии, раз полагал, что Балтимор – это город на западе страны, и не мог дождаться, когда они доберутся до Миссисипи, как будто не слыхал о том, что в Америке есть и другие реки. Еще он был не готов признать существование Гудзона, хотя, в конце концов, согласился, что Гудзон – точь-в-точь как Рейн.
Несколько приятных часов они провели в салоне вагона-люкс, где мистер Бантлинг постоянно просил цветного проводника принести мороженого. Никак не мог привыкнуть к мысли, что им можно лакомиться в поезде. Еще бы, ведь в английских поездах ни вентиляторов, ни конфет, вообще ничего! Жара казалась ему невыносимой, однако к этому Генриетта была готова. Сейчас мистер Бантлинг пребывал в Англии, охотился – «приохотился», по словам Генриетты, к этому занятию, увеселению краснокожих американцев мы же оставили их давным-давно, эти радости погони: «Похоже, в Англии все думали, будто мы все ходим, обвешанные томагавками и перьями. Да подобный маскарад больше в духе английских традиций». Поехать с ней в Италию мистер Бантлинг времени не нашел, но вот ежели она отправится в Париж, то он надеялся к ней присоединиться. Очень уж ему хотелось снова посетить Версаль; старый порядок ему был по душе. В этом их мнения расходились, но тем и был хорош Версаль, что здесь ты видел крах этого самого старого порядка. В нем не осталось ни герцогов, ни маркизов, напротив, Генриетта помнила, как в один день там прогуливалось с пяток американских семей.
Мистер Бантлинг страстно желал, чтобы Генриетта снова попытала счастья в Англии. Думал, что на сей раз Генриетта с ней поладит: за два-три года страна здорово переменилась. Он был решительно настроен на то, что ежели Генриетта рискнет, то он навестит сестру, леди Пенсл, и тогда мисс Стэкпол незамедлительно получит приглашение в гости. Пока же поездка и визит оставались под вопросом.
Наконец Каспар Гудвуд пришел в Палаццо Рокканера. Он заранее написал Изабелле с просьбой о разрешении на визит и быстро таковое получил. Изабелла собиралась быть дома в шесть вечера. Весь день она терялась в догадках, с какой целью Гудвуд намеревается прийти, чего надеется выгадать. Прежде он показал себя человеком, лишенным способности идти на компромисс, таким, который либо возьмет то, о чем просит, либо не примет ничего. Впрочем, гостеприимство Изабеллы вопросов не вызывало, и ей не составило большого труда убедительно изобразить счастье. По крайней мере, она была уверена в том, что удалось обмануть Гудвуда, заставить его думать, будто бы его ввели в заблуждение. Однако он не показался ей разочарованным, как были бы разочарованы некоторые другие мужчины. Значит, в Рим он приехал не в поисках возможности. Зачем же он явился, она так и не узнала; объяснений он не предоставил, хотя самое простое было бы таким: он хотел просто повидать ее.
Иными словами, поразвлечься. Изабелла с большой охотой ухватилась за это предположение и с восторгом нашла формулу того, как изгнать призрак древней скорби этого джентльмена. Ежели он прибыл в Рим в поисках развлечений, то именно этого ей и нужно; ибо если он ищет увеселений, значит, сердечную боль свою преодолел. Ежели он справился со своей сердечной болью, то все вернулось на круги своя, и более она перед ним не виновата. Развлекался он, и верно, чуть скованно, однако он и прежде не славился легкостью, а потому имелись все основания предполагать, что увиденным он удовлетворен. Гудвуд не доверял Генриетте, зато она доверяла ему, и Изабелле не получилось пролить дополнительного света на состояние его ума. На общие темы он почти не говорил; Изабелла даже вспомнила, как отзывалась о нем несколько лет назад: «Мистер Гудвуд много разговаривает, но не говорит». Вот и сейчас он много разговаривал, но говорил, пожалуй, не охотней прежнего. (Впрочем, стоит помнить, много ли чего можно наговорить о Риме.)
Своим приходом Каспар Гудвуд и не рассчитывал упростить отношения Изабеллы с мужем, ибо ежели мистер Осмонд не жаловал ее друзей, то мистер Гудвуд не претендовал на его внимание иначе, как один из первых из них. Ей было нечего сказать о нем, кроме как то, что он – старейший приятель, и это довольно скупое обобщение исчерпывало все факты. Она была обязана представить его Гилберту; просто не могла не пригласить его на ужин, на приемы по четвергам, от которых порядком подустала и за которые ее муж по-прежнему цеплялся – не для того, чтобы приглашать гостей, но для того, чтобы кого-то НЕ звать.
