По четвергам мистер Гудвуд приходил регулярно, чинно и довольно рано. Относился он к этим приемам с изрядной долей серьезности. Изабеллу то и дело охватывал гнев при виде его сухой педантичности. Казалось, ему ясно, что она определилась на его счет. Назвать его глупым она бы не решилась, ведь он таковым и не был ни в малейшей степени; он был всего лишь чрезвычайно прям. Подобная откровенность сильно выделяла мужчину из толпы и требовала ответной честности.
Последнее наблюдение Изабелла сделала в то же самое время, когда льстила себя мыслью, будто бы сумела убедить Гудвуда в собственной полнейшей беззаботности. На этот счет он не выразил ни единого сомнения, не задав ни одного личного вопроса. С Осмондом он поладил неожиданно хорошо. Осмонд сильно не любил, когда на него рассчитывали; он тогда начинал испытывать непреодолимую потребность разочаровать компаньона. Именно в силу этой вот привычки он и увлекся общением с откровенным бостонцем, к которому от него ждали холодности. Осмонд полюбопытствовал у Изабеллы, не просил ли и мистер Гудвуд ее руки и сердца, и удивился, узнав об отказе. Ведь с ним было так замечательно, словно внутри высокой колокольни, где ежечасно, при звоне рождаются причудливые звуковые колебания. Осмонд заявил, что Гудвуд – чудо, общение с ним – сплошная радость. Поначалу-де ему это давалось нелегко, как восхождение по бесконечной лестнице к вершине башни, но уже с площадки открылся шикарный вид, и он ощутил легкое дуновение свежего ветерка. Осмонд, как мы знаем, обладал восхитительными качествами, и всеми он делился с Каспаром Гудвудом.
Изабелла видела, что к ее мужу мистер Гудвуд относится лучше, чем сам того хотел бы. Тем злополучным утром во Флоренции он произвел на нее впечатление того, на кого хорошего впечатления не произвести. Теперь же Гилберт часто приглашал его на ужин, и мистер Гудвуд после этого выкуривал с ним по сигаре и даже изъявлял желание взглянуть на его коллекции. Гилберт в беседе с Изабеллой называл его весьма оригинальным, мол, в мистере Гудвуде ощущается стиль, добротность, крепость, – ни дать ни взять британский портфель, ремешки и пряжки которого никогда не износятся, да еще и замок надежный, чисто английский. Каспар Гудвуд пристрастился к поездкам в Кампанию и посвящал этому занятию много времени; таким образом, видела его Изабелла по вечерам. Она напомнила, как однажды заранее просила его об услуге, и прибавила с улыбкой:
– Я, впрочем, не знаю, есть ли у меня право просить…
– У вас такого права больше, чем у кого бы то ни было, – ответил Гудвуд. – Заверяю вас, как не заверял никого.
Оказалось, услуга в том, чтобы проведать ее кузена Ральфа, жившего в «Отель де Пари», и быть с ним как можно любезнее. Мистер Гудвуд ни разу не видел Ральфа, но должен был сразу признать бедолагу; ежели Изабелла не ошибалась, Ральф однажды приглашал его в Гарденкорт. Каспар прекрасно помнил о том приглашении и, хотя не славился большим воображением, вполне мог представить себя на месте бедного джентльмена, одиноко умирающего в номере римской гостиницы. Он отправился в «Отель де Пари», и когда его провели к хозяину Гарденкорта, застал у дивана мисс Стэкпол.
В отношениях этой дамы с Ральфом Тушеттом произошло одно изменение. Изабелла не просила подругу навещать кузена, но, узнав о том, что он слишком болен и сам не может выбраться в свет, та немедленно, по собственной охоте, отправилась к нему и после приходила ежедневно… не теряя убежденная в том, что они друг другу злейшие враги. «О да, мы близкие враги», – говорил Ральф, легкомысленно – насколько можно было в его состоянии, – виня мисс Стэкпол в том, что своими визитами и хлопотами она сведет его в могилу. На деле же они крепко подружились, и Генриетта все удивлялась, как это он прежде ей не нравился. Ральфу же она нравилась так же, как нравилась всегда; он ни разу, ни на мгновение не усомнился в том, что Генриетта – славный человек. Они говорили обо всем и постоянно спорили; то есть обо всем, кроме Изабеллы: едва речь заходила о ней, как Ральф прижимал костлявый указательный палец к губам. С другой стороны, плодотворной темой стал мистер Бантлинг, его Ральф мог обсуждать часами. Дискуссию подстегивало неизбежное расхожденье взглядов: Ральф развлекался, утверждая, будто бы добродушный бывший гвардеец – завзятый Макиавелли. К такому Каспар Гудвуд прибавить ничего не мог; зато, оставшись с хозяином наедине, нашел иные, разнообразные темы для разговора.
Следует признать, что дама, которая их оставила, одной из них не стала: Каспар заранее воздал должное мисс Стэкпол, но более никаких замечаний на ее счет не сделал. Не стали мужчины, обменявшись легкими намеками, развивать и тему миссис Осмонд – щекотливость чувствовал и сам Каспар, и Ральф. Гудвуд жалел этого персонажа-изгоя; невыносимо было видеть, что столь приятному – пусть и странному – человеку уже ничем не помочь. И Гудвуд, не принимавший безделья даже в таких обстоятельствах, несколько раз повторил визит в «Отел де Пари».
