Изабелла считала, что поступила очень мудро: избавилась от докучливого Каспара, найдя ему занятие, превратив его в сиделку Ральфа, и с первой оттепелью планировала отправить его на север вместе с кузеном. Лорд Уорбертон привез Ральфа в Рим, теперь пусть мистер Гудвуд его забирает. Изабелла видела в том удачную симметрию и не могла дождаться, когда наконец Ральф отбудет. Ее терзал непроходящий страх, что он умрет здесь, у нее на руках, и вместе с тем ужас от того, что произойдет это в гостинице, у ее двери, в которую кузен так редко заходил. На вечный покой Ральф должен был уйти в любимом доме, в одной из просторных тенистых комнат Гарденкорта, где тусклые окна обрамляет темный силуэт плюща. Гарденкорт в те дни виделся Изабелле неким священным местом, не дающим пропасть одной из глав ее жизни безвозвратно. Стоило подумать о проведенных там месяцах, и к глазам подступали слезы. Она тешила себя, как я уже сказал, мыслью о собственном остроумии, которое требовалось ей все до капли; ибо одновременно случилось несколько событий, которые шли вразрез с ее замыслом и не подчинялись ее воле. Из Флоренции приехала графиня Джемини – и прихватила чемоданы, платья, свою болтовню, притворство, фривольность и нечестивый шлейф интрижек. Вновь объявился в Риме Эдвард Розье; он до сих пор где-то пропадал (и даже Пэнси не знала где), но вот принялся строчить длинные письма, ни на одно из которых Изабелла не ответила. Вернулась из Неаполя мадам Мерль; она со странной улыбкой на губах сказала: «Куда это вы подевали лорда Уорбертона?» Как будто это ее дело!
Однажды, ближе к концу февраля, Ральф Тушетт надумал возвращаться в Англию. Для решения у него имелись собственные причины, и называть их он не хотел; однако Генриетта Стэкпол, которой он о своем намерении сообщил, льстила себя мыслью, что о причинах она таки догадалась. Впрочем, называть она их себе запретила; лишь сказала через какое-то время, сидя у его дивана: «Полагаю, вы знаете, что в одиночку вам не сдюжить?»
– И мысли не было ехать одному, – ответил Ральф. – Мне будут помогать.
– Кто же вам будет помогать? Слуги, которым вы платите?
– Ах, – игриво заметил Ральф, – в конце концов, они же человеческие существа.
– Среди них есть женщины? – пожелала знать мисс Стэкпол.
– Говорите так, будто со мной будет дюжина человек! Нет, вынужден признаться, что субретки [62] я не нанял.
– Что ж, – спокойно отметила Генриетта, – нельзя вам так ехать в Англию. За вами должна приглядывать женщина.
– За прошедшие две недели вы так искупали меня в своей заботе, что мне еще надолго хватит.
– Это еще ничего. Думаю поехать с вами, – призналась Генриетта.
– Со мной? – Ральф медленно сел.
– Да, знаю, вы меня недолюбливаете, однако я все равно поеду. И для вашего же здравия будет лучше, ежели сейчас вы снова ляжете.
Ральф некоторое время смотрел на нее, а потом медленно опустился.
– Вы очень мне нравитесь, – сказал он потом.
Мисс Стэкпол рассмеялась, что водилось за ней редко.
– Только не думайте, будто, сказав так, вы от меня откупитесь. Я поеду и, самое главное, позабочусь о вас.
– Вы очень добрая женщина, – сказал Ральф.
– Погодите говорить так, сперва надо доставить вас домой. Дорога будет трудной, однако ехать вам и правда стоит.
Когда Генриетта засобиралась уходить, Ральф бросил ей:
– Вы правда будете заботиться обо мне?
– Уж точно попытаюсь.
– Что ж, капитулирую. Сдаюсь на вашу милость!
И, видимо, в знак сдачи он, спустя несколько минут после ухода мисс Стэкпол, разразился громким смехом. То, что в путь через Европу ему предстоит отправиться под ее присмотром, служило нелепым и вместе с тем очень убедительным доказательством отказа от самостоятельности. Но самое странное заключалось в том, что эта перспектива виделась приятной. С благодарностью и негой исполнился Ральф покорности. Ему даже не терпелось отправиться в дорогу; его и правда одолевало желание вновь увидеть дом. Близился конец всего: только руку протянуть – и цель уже твоя. Однако умереть хотелось дома, и больше желаний у Ральфа не осталось – лишь растянуться в большой и тихой комнате, там, где в последний раз возлежал отец, и закрыть глаза в лучах летнего рассвета.
В тот же день к Ральфу зашел Каспар Гудвуд. Ральф поведал гостю, как мисс Стэкпол взяла его в оборот и намеревается сопровождать обратно в Англию.
– Ах, тогда, – сказал Каспар, – боюсь, я буду пятым колесом в вашей телеге. Миссис Осмонд взяла с меня обещание поехать с вами.
– Боже правый… да это золотой век! Какие вы все добрые.
– Лично я добр к ней, едва ли к вам.
– Ежели так подумать, то добра ОНА, – улыбнулся Ральф.
– В том, что отправляет с вами свиту? Да, это, в некотором роде, доброта, – согласился Гудвуд, не поддаваясь на издевку. – Однако лично я, – добавил он, – намного охотнее поехал бы с вами и с мисс Стэкпол, нежели только с мисс Стэкпол.
– Но вместо обоих вариантов предпочли бы остаться, – подсказал Ральф. – Вам правда нет нужды ехать. Генриетта чудесно справится одна.
– Уверен в этом. Впрочем, я обещал миссис Осмонд.
