Женский портрет полностью

Был четверг, и тем вечером Каспар Гудвуд прибыл в Палаццо Рокканера в первых рядах гостей и некоторое время проговорил с Гилбертом Осмондом, который почти всегда присутствовал на приемах, устроенных супругой. Они присели, и Осмонд был разговорчив, общителен, открыт, словно им овладела некая интеллектуальная веселость. Он сидел, откинувшись на спинку диванчика, закинув ногу на ногу и расслабленно болтая, тогда как Гудвуд словно не мог усидеть на месте, но отнюдь не от избытка жизненных сил: он то и дело мял в руках шляпу и ерзал, отчего сиденье под ним поскрипывало. На лице Осмонда играла едкая хищная улыбка; он напоминал человека, чей ум оживился, получив добрые известия. Осмонд заметил Гудвуду, что им жаль отпускать его, и лично ему, Осмонду, будет его особенно недоставать. Так редко, мол, попадаются умные люди, в Риме их на удивление мало, и Гудвуду непременно стоит вернуться. Для Осмонда, закоренелого итальянца, общение с подлинным иностранцем было как глоток свежего воздуха.

– Я, знаете ли, очень люблю Рим, – признавался он, – но ничто мне так не нравится, как встреча с кем-то, кто лишен этого предрассудка. В конце концов современный мир очень неплох. Вот вы до мозга костей современны и при том необычны. Очень многие из современных людей – просто бедный материал. Ежели они дети будущего, то мы желаем умереть молодыми. Само собой, древние тоже частенько утомляют. Нам с супругой нравится все поистине новое, а не то, что просто им рядится. К несчастью, в невежестве и глупости нет ничего нового. Мы много видим этого в формах, что преподносят себя как откровение прогресса, света. Откровение пошлости! Впрочем, есть один вид пошлости, который я считаю новым. Мне кажется, такого прежде не бывало. В самом деле, до нынешнего века я пошлости не нахожу. В прошедшем тут и там можно приметить слабую угрозу ее, однако сегодня воздух столь сгустился, что тонкого буквально не узнать. И вот, стоило нам полюбить вас!.. – Тут он сделал паузу и легонько опустил ладонь на колено Гудвуду, улыбнувшись одновременно ободряюще и смущенно. – Сейчас я скажу кое-что чрезвычайно обидное и снисходительное, однако вы должны меня простить. Мы любим вас – за то, что вы немного примирили нас с будущим. Лишь бы в нем сыскалось некоторое число таких, как вы – тогда a la bonne heure![63] Я говорю и за себя, и за жену, знаете ли. Раз уж она, моя супруга, говорит за меня, отчего бы мне не высказываться за нее? Мы с ней едины, знаете ли, как свечка и съемцы. Не предполагаю ли я лишнего, утверждая, будто понял по вам, что ваши занятия носят характер, э-э, коммерческий? Коммерция, знаете ли, опасна. Однако нас поражает то, как вы сумели спастись. Простите, ежели мой скромный комплимент покажется вам отталкивающим и безвкусным. По счастью, жена меня не слышит. Я же имею в виду, что вы могли оказаться… из тех… о ком я ранее упоминал. Весь американский мир сговорился с целью сделать вас таким, но вы устояли, в вас есть нечто, что вас уберегло. И в то же время вы столь современны, столь современны! Вы самый современный из всех, кого мы знаем! Будем всегда рады новой встрече с вами.

Как я сказал, Осмонд пребывал в хорошем расположении духа, и его речи вполне сие доказывают. Он позволил себе необычную откровенность, и ежели бы Каспар Гудвуд уделил его изречениям более пристальное внимание, то подумал бы, наверное, что у всего утонченного в мире довольно странный поборник. Нам же, впрочем, могло показаться, что Осмонд прекрасно отдает себе отчет, и раз уж он выбрал покровительственный тон и безвкусные речи, совсем ему не свойственные, то для подобной выходки имелась веская причина. Гудвуд лишь смутно сознавал, что собеседник возводит некое строение, не понимая, какие кирпичи тот скрепляет раствором своих слов. Он едва ли слушал Осмонда, желая остаться наедине с Изабеллой, и эта мысль в голове заглушала даже звучный голос хозяина дома.