Они вместе удалились, оставив графиню и ее поклонников, но некоторое время после того, как переступили порог гостиной, оба сохраняли молчание. Изабелла не спешила присаживаться; она стояла посреди комнаты, неспешно обмахиваясь веером. Гудвуд помнил ее такой же грациозной. Казалось, она ждет, пока он заговорит первым, и теперь, когда он остался с ней наедине, страсть, которую так и не вышло задавить, воспламенила его сердце. Зрение Каспара помутилось, перед глазами поплыло. Светлая пустая комната внезапно показалась ему сумрачной и нечеткой, а свозь колышущуюся поволоку он видел, как Изабелла застыла, глядя на него блестящими глазами и чуть приоткрыв рот. Будь зрение его яснее, он видел бы, что улыбка сия натянута и чуть вымучена, что сама Изабелла напугана выражением его лица.
– Вы, полагаю, хотели попрощаться? – подсказала она.
– Да, но мне это не по нраву. Я не желаю покидать Рим, – ответил Каспар искренне и чуть не жалостливо.
– Вполне могу себе представить. Вы просто удивительно любезны. Словами не выразить, как я признательна.
Он еще некоторое время ничего не говорил.
– Вы спроваживаете меня, а на прощание – лишь эти слова?
– Можете как-нибудь вернуться, – живо ответила Изабелла.
– Как-нибудь? Имеете в виду не появляться тут как можно дольше.
– О нет, я вовсе не это хочу сказать.
– А что тогда? Не понимаю! Впрочем, я обещал поехать, и поеду, – прибавил Гудвуд.
– Возвращайтесь, когда захотите, – с напускной легкостью предложила Изабелла.
– Мне совершенно нет дела до вашего кузена! – выпалил Каспар.
– Вы это хотели мне сказать?
– Нет, нет, я ничего не хотел говорить. Я хотел спросить… – Он немного помолчал и быстрым шепотом произнес: – Что вы сделали со своей жизнью? – Потом снова умолк и, не дождавшись ответа, продолжил: – Не могу понять, не могу проникнуть в ваш разум! Во что мне верить? Какую мысль вы мне внушаете? – Изабелла по-прежнему глядела на него молча, даже не пытаясь изобразить спокойствие. – Говорят, вы несчастны. Мне бы хотелось знать, так ли обстоит дело. Этого мне бы хватило. Однако вы утверждаете, будто счастливы, но притом же вы такая холодная, гладкая и твердая. Вы полностью изменились. Все скрываете, к вам не подступиться.
– Вы сильно приблизились, – мягко и в то же время предостерегающе произнесла Изабелла.
– Но к вам не прикоснуться! Хочу знать правду. У вас все хорошо?
– Слишком много спрашиваете.
– Да, я всегда просил о многом. Разумеется, вы не скажете. Я так и не узнаю, ежели то в вашей воле. Да и потом, не мое это дело. – Он говорил, заметно сдерживаясь, стремясь придать рациональный вид безумным речам. Однако чувство, что это его последний шанс, что он любил ее и потерял, что она посчитает его дураком, что бы он ни сказал, внезапно будто подстегнуло его и придало глухому голосу глубокую дрожь. – Вы совершенно непостижимы, вам есть, что прятать, я уверен. Меня не заботит ваш кузен, но это не значит, что он мне не нравится. Я лишь уезжаю с ним не из приязни к нему. Поехал бы, даже будь он идиотом, лишь бы вы просили меня. Одно ваше слово – и я назавтра же умчу в Сибирь. Отчего вы просите покинуть город? На то должна быть причина. Будь вы довольны жизнью, как сами говорите, и вам не было бы дела. Я бы предпочел знать правду, даже будь она ужасна, чем приезжать впустую. Я не за тем сюда явился. Думал, мне дела нет, хотел утвердиться в том, что мне больше не стоит о вас думать. Но не думал ни о чем ином, и вы правы, прогоняя меня. Хотя раз уж мне ехать, то, думаю, не грех и дать себе немного воли, верно? Ежели вам на самом деле больно – ежели больно из-за НЕГО, – то от моих слов хуже не станет. А здесь я за тем, чтобы признаться вам в любви. Вот она, моя цель, пусть на уме и было другое. Я бы не признался, ежели б не верил, что больше вас не увижу. Так дайте же сорвать единственный цветочек! Знаю, у меня нет права говорить такое, а у вас нет права слушать. Впрочем, вы и так не слушаете, вы никогда не слушаете, у вас на уме вечно что-нибудь еще. Теперь, конечно, мне лучше бы уйти, но так хотя бы будет повод. Ваша просьба не годится, она надуманна. О вашем супруге судить не возьмусь, – продолжал он невпопад, почти нескладно, – я его не понимаю. Он говорит, будто вы обожаете друг друга. Зачем бы ему сообщать сие? Какое мне дело? Какой-то у вас странный вид. Впрочем, он всегда необычный. Да, вам есть, что прятать, и это дело не мое, вот уж точно. Только ведь я люблю вас, – закончил Каспар Гудвуд.
Лицо Изабеллы правда приобрело странное выражение. Она обратила взгляд на дверь, в которую они вошли, и предостерегающе вскинула веер.
– Вы очень хорошо держались, не испортьте это, – тихо проговорила она.
– Меня никто не слышит. Вы попытались оттолкнуть меня надуманными средствами, но я люблю вас, как никогда еще не любил.
– Я знаю. Знала уже тогда, когда вы согласились ехать.
– Вы с этим ничего не сделаете. Могли бы – сделали бы, но, как ни печально, вы не в силах. Печально для меня, хочу сказать. Я ни о чем не прошу и не должен просить. Лишь об одном, о единственном утешении. Скажите мне… скажите!..
