Гудвуд следил за тем, как миссис Осмонд общается с гостями, и все ждал, когда же она освободится и соблаговолит пройти с ним в одну из соседних комнат. В отличие от Осмонда, подъема духа Каспар не переживал и на вещи смотрел с толикой притупленного гнева. До сего момента он не испытывал к Осмонду личной неприязни, почитая его прекрасно осведомленным, любезным и неожиданно соответствующим образу идеального супруга для Изабеллы Арчер. Более соответствующим, чем он, Каспар Гудвуд. Хозяин дома одержал сокрушительную победу в открытом поле, добившись преимущества над Гудвудом в честной игре. Каспар, однако, и не пытался думать о нем хорошо. То был всего лишь краткий миг сентиментального великодушия, на который Гудвуд, даже во дни, когда ближе всего подходил к примирению с неудачей, был не слишком-то способен. Он воспринимал Осмонда как очень яркого персонажа любительского вида, пораженного избытком праздности, от которой он, Осмонд, рад был сбежать в крохотные дебри бесед. Впрочем, доверял ему Каспар лишь наполовину, не понимал, какого черта Осмонд изворачивается перед НИМ. Возникло подозрение: уж не находит ли в том Осмонд некое развлечение? Ежели так, то победоносный соперник Гудвуда имел в своем складе некую болезненную, извращенную жилку. Каспар Гудвуд не испугался, ибо не видел поводов для Осмонда желать ему, Каспару, зла. В конце концов, муж Изабеллы разбил соперника на голову и мог позволить себе любезничать с потерявшим все. Конечно, Гудвуд порой, втайне желал ему смерти, но Осмонд-то сего знать не мог, ибо к сегодняшнему дню наш молодой человек поднаторел в искусстве казаться неподвластным для жестоких чувств. Он культивировал сие умение в попытке обмануть себя же, хотя, в первую голову, обманывал окружающих. Можно сказать даже так: практиковал он с ограниченным успехом, и лучшим доказательством тому служило глухое раздражение в душе, пробужденное рассуждениями Осмонда о чувствах Изабеллы. Как будто тот был вправе оглашать них!
А более он ничего из уст хозяина тем вечером не слышал. Заметил лишь, что Осмонд чаще обычного упоминает супружескую гармонию, царящую в Палаццо Рокканера. Он словно убеждал Каспара, будто бы у них с супругой все чинно и ладно, будто бы они все разделяют, и для них естественно говорить не «я», но «мы». Нарочитость его убеждений озадачивала и злила нашего беднягу-бостонца, и ему ничего не оставалось, кроме как лелеять мысль о том, что отношения миссис Осмонд с мужем – не его дело. Ведь не имелось доказательства тому, что Осмонд представляет все в ложном свете, да и супруга его, ежели судить по внешним признакам, спешила радоваться жизни. Это мисс Стэкпол утверждала, будто Изабелла утратила иллюзии, разочаровалась в браке, однако мисс Стэкпол, работая в газете, привыкла сгущать краски. Слишком уж она любила делать поспешные выводы. Более того, приехав в Рим, Генриетта вдруг стала очень осторожной, не намекая больше ни на что. Подобное никак не свидетельствовало в защиту ее проницательности: просто она воочию убедилась в том, как живут Осмонды, и поостереглась впредь разоблачать их. Сейчас ей было лучше не гневить бывших ухажеров Изабеллы, иначе своими промахами она грозила лишь ухудшить их положение.
Мисс Стэкпол по-прежнему волновалась о чувствах мистера Гудвуда, однако проявляла беспокойство, посылая ему избранные отрывки, – юмористические и прочие, – из американских журналов, некоторые из которых приходили ей с корреспонденцией и за которые она иначе как с ножницами в руке не садилась. Вырезки она помещала в подписанный конверт и собственноручно относила в отель мистеру Гудвуду. Он же ни разу не спросил ее об Изабелле: в конце концов, он преодолел пять тысяч миль, чтобы увидеть все собственными глазами!
Итак, он не назвал бы миссис Осмонд несчастной, однако, будучи не вправе вынести подобное суждение, грубел внутри. Убеждал себя в том, будто ему отныне дела нет до ее брака, понимая, что в будущем его не ждет ничего. Он даже не имел счастья узнать правду, но, даже убедившись в том, как несчастна Изабелла, вряд ли стал бы к ней добрее. Он был безнадежен, беспомощен и бесполезен. На последнее, кстати, она указала Каспару, измыслив план, как убрать его из Рима. Оказать посильную помощь ее кузену он был нисколечко не против, но от мысли, что из всех услуг, о каких могла просить, она выбрала именно эту, он скрипел зубами. Остаться по ее просьбе в Риме ему не грозило.
Мистера Гудвуда не оставляло ожиданье завтрашнего отъезда. Приехав, он не добился ничего, лишь убедился в том, что он, как и прежде, Изабелле не нужен. Она была невозмутима, непостижима, недоступна, так ничего ему не выдав. От этого в горле комом вставала старая горечь. Некоторых разочарований было не забыть до конца жизни.
