После завтрака мадам Мерль обыкновенно писала письма, отвечая на бесчисленную корреспонденцию. Изабелла поражалась кипам конвертов, которые они вместе относили на почту. Знакомых у новой подруги имелось немало – больше, чем нужно, как она признавалась Изабелле; потому ни дня без писем и не обходилось. Ее чрезвычайно интересовала живопись, и для создания небольшого этюда требовалось времени примерно столько же, сколько Изабелла тратила, стягивая перчатки. Мадам Мерль использовала каждый час, когда тучки над Гарденкортом расходились, выбираясь на лужайку со складным стулом и коробкой акварельных красок. Музыкантом, как мы уже упоминали, она была непревзойденным и по вечерам садилась за фортепьяно; маленькому обществу Гарденкорта оставалось лишь смириться с временной потерей прекрасного собеседника. Услышав ее игру впервые, Изабелла начала стыдиться собственных способностей – куда ей до мадам Мерль… Дома ее почитали едва ли не музыкальным гением; впрочем, садясь спиной к публике и поднимая глаза на ноты, она, пожалуй, наносила обществу больше ущерба, чем доставляла удовольствия.
Ежели мадам Мерль не занималась перепиской, не рисовала или не предавалась музыкальным экзерсисам, то обыкновенно занимала свой досуг вышивкой: в ход шло все – подушечки, портьеры, коврики для каминных полок… Ее изобретательность заслуживала внимания не меньше, чем искусная работа иглой. Она никогда не оставалась без дела. Когда не бралась ни за одно из перечисленных нами занятий – читала (причем Изабелле всякий раз казалось, что книги чрезвычайно значительные), гуляла, раскладывала пасьянс или беседовала с обитателями и гостями Гарденкорта. При всем при том не пренебрегала приличиями: не отсутствовала без важной причины, но и не засиживалась слишком долго. От своих развлечений она отрывалась так же легко, как и принималась за них; умела работать и одновременно разговаривать, словно не придавая своим делам большого значения. Этюды и вышивки раздавала желающим, поднималась из-за фортепьяно, когда собравшимся наскучит музыка, или, напротив, продолжала играть, без ошибки угадав настроение слушателей. Одним словом, находиться в обществе всегда доброжелательной мадам Мерль было и удобно, и полезно.
По мнению Изабеллы, единственным ее недостатком следовало признать некоторое отсутствие естественности. Речь не шла о наигранности или претенциозности – боже упаси; банальными пороками, которыми наделены многие женщины, мадам Мерль не страдала. Скорее ее подлинная суть была скрыта под наносным слоем обычаев, а острые углы личности намеренно сглажены. В глаза сразу бросались покладистость и неизменное желание быть полезной, зрелость и целостность натуры. Избавившись от остатков непредсказуемости, свойственных всякому, даже самому обходительному человеку в те времена, когда жизнь в загородных имениях еще не вошла в моду, она представляла собою идеально приспособленное к общественной жизни существо, каким его и задумал Господь.
Изабелле оказалось сложно вообразить, какова мадам Мерль вне общества, ибо образ ее – как прямо, так и косвенно – был неотделим от общественных отношений. Стоило бы, правда, задаться вопросом: ведет ли она сама с собою внутренние беседы? Однако, поразмыслив, придешь к выводу, что подобные впечатления – вовсе не признак поверхностной натуры: этой иллюзии наш неиспорченный в юности ум еще не успевает поддаться. Мадам Мерль отнюдь не была пустышкой, напротив: глубина ее натуры порой проявлялась в манере поведения, пусть и связанной условностями. С другой стороны, размышляла Изабелла, ведь и язык человеческий – не более чем условность. Мадам Мерль, по ее мнению, обладала слишком хорошим вкусом, чтобы тщиться в претензиях на оригинальность, как делали многие знакомые нашей героини.
– Не могу избавиться от ощущения, что вам пришлось многое пережить, – как-то сказала Изабелла, решив, что уловила исходящий от новой подруги намек на прошлое.
– Что заставило вас так подумать? – с готовностью улыбнулась мадам Мерль, словно ей предложили сыграть в вопросы-ответы. – Надеюсь, я не даю это понять своим видом?
– О нет; просто иной раз вы говорите о материях, которые и в голову не придут счастливому человеку.
– Я не всегда была счастлива, – продолжая спокойно улыбаться, подтвердила мадам с притворной серьезностью, словно рассказывала секрет ребенку. – Забавно, не правда ли?
– Многие люди производят впечатление, будто в их жизни все шло ровно и гладко, – продолжила Изабелла, уловив нотку иронии.
– Вы правы. Медные горшки встречаются куда чаще, чем фарфоровые блюда, однако не стоит сомневаться – на них время тоже оставило отметины. Самый прочный горшок имеет где-то сбоку маленькую вмятину или трещинку. Льщу себе надеждой, что я прочна, но, говоря по правде, и у меня немало сколов. Нет, блюдо под именем мадам Мерль все еще можно поставить на стол – его искусно склеили. Однако ж оно предпочитает как можно чаще оставаться в темном буфете, где пахнет несвежими специями, ибо стоит вытащить его на свет – и картина будет ужасной.
