Мистер Льюс, высокий худощавый джентльмен с безупречно уложенными седыми волосами, носил монокль в золотой оправе и шляпу, которую постоянно сбивал на затылок. Никто толком не понимал, когда и от каких именно забот он сбегает в богемные, по его выражению, места. Точно было известно, что он ежедневно посещает филиал американского банка, при котором находилось его любимое почтовое отделение – место, где можно было поболтать и обменяться новостями, как в любом провинциальном американском городке. В хорошую погоду он любил часок посидеть в ресторанчике на Елисейских Полях; затем плотно трапезничал дома, любуясь полами, натертыми мастикой до идеального блеска, а миссис Льюс нередко и с удовольствием повторяла, что лучше полов во французской столице не сыщешь. Порой мистер Льюс обедал с парой друзей в «Кафе Англе», и те вместе с метрдотелем дружно восхищались его талантом заказывать изысканные блюда.
Об иных его занятиях никто не знал; распорядка, о котором мы упомянули выше, он придерживался более полувека и, несомненно, имел веские основания утверждать, что нет города на свете лучше Парижа. Нигде более при прочих равных мистер Льюс, вероятно, не смог бы столь полно наслаждаться жизнью. Впрочем, следует признать: ранее сей достойный джентльмен был куда более высокого мнения о месте, где когда-то обрел душевный покой.
Значительную часть его досуга занимали размышления на политические темы, которыми он вдохновлялся в праздные на первый взгляд часы. Подобно многим эмигрантам, мистер Льюс исповедовал глубоко консервативные взгляды и совершенно не одобрял учрежденное во Франции правительство. Не веря в его устойчивость, из года в год уверял приятелей, что оно вот-вот падет. «Им нужна дисциплина, сэр. Дисциплина! Тут поможет лишь твердая рука или, ежели угодно, железная пята», – говаривал он о французах. Идеалом прекрасного разумного правления ему представлялась свергнутая монархия. «Париж сегодня далеко не столь привлекателен, как во времена императора. Вот кто умел сделать столицу приятной для жизни!» – внушал мистер Льюс тетушке Изабеллы. Та его поддерживала, всякий раз заявляя: стоило пересекать эту ужасную Атлантику лишь для того, чтобы вновь столкнуться с республикой…
«Знаете ли, мадам, раньше, сиживая на Елисейских Полях, напротив нынешнего Дворца индустрии, я наблюдал, как придворные кареты из Тюильри проезжают мимо – по семь раз за день, а однажды насчитал даже девять! А теперь? Э, да что говорить – тот стиль канул в Лету. Наполеон знал, чего хотят его подданные… Пожалуй, над нашим Парижем так и будет висеть грозная туча, пока французы не возродят империю!»
Среди воскресных гостей миссис Льюс был один обладающий весьма ценными знаниями молодой человек, и с ним Изабелла беседовала подолгу. Звали его Эдвард Розье – или Нед, как обычно к нему обращались. Родился он в Нью-Йорке, а в Париже очутился еще в детстве, где и жил под опекой отца – как выяснилось, старинного и близкого друга покойного мистера Арчера.
Эдвард помнил Изабеллу еще маленьким ребенком: именно его отец спас сестер Арчер в невшательской гостинице, когда их бонна сбежала с русским князем, а мистер Арчер на несколько дней пропал неизвестно куда. Розье-старший путешествовал с сыном и по чистой случайности остановился в их отеле.
Наша героиня и сама отчетливо вспомнила аккуратного мальчика с пахнущими душистым маслом волосами. У того тоже имелась бонна, которая своего подопечного не потеряла бы из виду ни при каких обстоятельствах. Изабелла тогда прогулялась с ними к озеру; еще подумала, что малыш похож на ангелочка. Сравнение, как ей казалось, было оригинальным, ибо у маленькой Изабеллы давно сложился в уме подобный образ, которому новый знакомый соответствовал идеально. Розовое личико под синей бархатной шляпкой, с щечками, подпираемыми жестким вышитым воротничком, стало воплощением ее детских грез. После их встречи она некоторое время всей душой верила: небесные обитатели, выражая самые возвышенные чувства, беседуют между собою на забавной смеси английского и французского. Именно на таком наречии обратился к ней Эдвард, рассказывая, как бонна «защищает» его от падения в воду с кромки берега; бонну, лепетал он, нужно слушаться.
