Жила-была переводчица полностью

К. Бальмонт.

Милая Люси, я получил Ваше большое письмо с описанием Ваших бедствий, мужественно перенесенных во имя Пушкина, Бальмонта и Л. Савицкой. Ура! я восхищен, воистину, Вами, и спасибо Марселю, и да будут прокляты, проклятием и треклятием, сребробородые гагá[750] и всяческое Русское свинство, испокон веков бывшее таким же, как в данном случае. Милая, я посылал Вам стихи и прозу о Пушине – по душевному побуждению, без всяких предположений о применительности. Потом, мне пришло в голову то, о чем я Вас попросил. Своевременно, и Гольдштейну[751], и Чайковскому я писал о необходимости пригласить Вас на Пушкинский праздник в Сорбонну, куда я был приглашен[752]. Вам я не писал об этом, поджидая, что они исполнят мою просьбу, и будучи уверен в их джентльменстве, ибо оба они относятся ко мне исключительно хорошо. И вот подите ж, как изящно все вышло! Моя поэма о Пушкине вовсе не была прочитана, имя мое утаили, и с Вами обошлись не как писатели и деятели, а как гужá[753] на большой дороге. И все ведь без злого умысла. Разве Русские могут что-нибудь устроить? Пугачевщину они умеют устроить, и по-обезьяньи передразнивать наихудшие мгновенья Французской Революции, не воспроизведя, хотя бы ученически, то немногое хорошее, чтó в ней было.

Вы вспомнили о Ваших «помешательствах». Знаете, я Вам нашел великое оправдание, то есть сему словоупотреблению. В Российской Грамматике Михайла Ломоносова, 1755‐й год, на странице 2-й, в §-е 2-м, читаем: «…кроме слова нашего, можно бы мысли изображать было чрез разные движения очей, лица и протчих частей тела, как то пантомины на театрах представляют; однако таким образом без света было бы говорить не возможно, и другие упражнения человеческие, особливо дела рук наших, великим были б помешательством такому разговору…» Итак, в погрешности Вашей – древнее слово наше.

Послал Вам № «Последних Новостей» с упоминанием Вашего имени. Получили?

Письмо к Ольге[754] прилагаю. Марселя приветствую. Ваши ручки умные лобзаю семикратно и нежно.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Елена очень кланяется Вам и Ольге.

Дорогая Люси, прошу Вас, заступитесь за меня, если можете и хотите. Восхотите! Прилагаю наглейшее письмо Аркоса, этого образцового дезертира и лгуна. Вы помните, в конце прошлого года он формально обещался мне, что если не сможет напечатать «Ливерпуль» в ноябре, то напечатает в декабре. Потом рукопись куда-то пропала, – оказалась, по небрежности конторы журнала, в Брюсселе, была оттуда вызволена, и Аркос, когда я у него был на вечере, обещал мне напечатать рассказ в одном из весенних номеров. После напрасных ожиданий я написал ему отсюда сухую и четкую открытку, указал, что мне надоело ждать, и вопрошал, когда же он, наконец, напечатает рассказ, ибо все указанные им сроки – уже в области прошлого. Он мне отвечает такою наглостию[755].

Я сам не могу ему больше писать, ибо первое мое слово будет: «Вы лжец». Конечно, хлестнуть такого проходимца я сумел бы очень больно и удовольствие от того испытал бы. Но какой смысл? Минутное удовольствие. И не в том дело. Нужно добиться от него, чтобы он напечатал рассказ раньше зимы. Если он полагает, что должен «представлять» Русских писателей, и что, напечатав три мои небольшие стихотворения, он меня представил Французским читателям, ведь это же – или опять ложь, или жалкая глупость. Также глупо не понимать разницы между Бальмонтом и Смельновым, то есть Шмелевым[756]. Да если бы даже он на гения какого ссылался, не все ли мне равно? Он дал мне дважды слово и должен его сдержать.

Быть может, просто отнять у него «Ливерпуль» и отдать куда-нибудь в другое место? Поступите, как сами решите.

Жаль мне, что я не видал Ольгу. Какая она? В письме ко мне – та же.

Посылаю Вам своего «Жаворонка»[757]. Мне кажется, я давно не писал такой удачной вещи. Как Вам кажется?

В мексиканском «Эксцельсиоре» до небес превознесли «Солнечные Видения». Мне Рош послал номер.

Я каждый день пишу по стихотворению, по два, и даже иногда по пяти.

Привет Марселю. Чтó Вы? Елена кланяется.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Прилагаю мой стих «Шошана Авивит»[758]. Если бы Вы захотели его перевести, «Менора» с восторгом бы напечатала[759].

Милая Люси, меня радуют Ваши письма. Очень сожалительно мне, что не увижу Ольгу, о которой и Вы и Нюша[760] пишете мне согласно-восхищенно, и которая всегда мне была дорога. Моя amitié amoureuse[761] с нею была краткой, но ее пленительный образ, кристальной чистоты и старинного очарования, – точно из Пушкинских дней[762], – глубоко запал в мое сердце. Шошана Авивит московская знаменитость. Габима – Еврейский театр в Москве. Чтó значит это слово, я забыл[763]. О «Авиве»[764] см. Второзаконие, гл. XVI.