Милая Люси, мне хочется посоветоваться с Вами в новой моей беде. Я посылаю Вам письмо Мюра. Пожалуйста, прочтите его и рассудите, как мне лучше поступить. Весной, говоря с Мюра и предлагая ему переводить роман, я ничего не скрывал в шатком отношении ко мне Роша. Я ему сказал, что Рош дважды дал мне слово, что он мой роман возьмет, и это слово было дано при свидетельнице, Елене. Говорил, что, если он даже и отказался бы подписать со мною контракт, напечатание романа тут или там, в журнале или в ином издательстве, мне представляется несомненным. Он со мною согласился и за перевод взялся. С переводом первой части, совершенно для меня непредвиденно, он продержал меня восемь месяцев. Решение свое он мне, рассудив с собой об этом еще два месяца тому назад, а может быть и при первом даже разговоре, сообщает лишь теперь. В конце концов, это его дело, но я бы, по совести говоря, на его месте поступил иначе. Или вовсе не взялся бы за работу, или сделал бы ее уже давно. У меня возникают теперь такие возможности. Самая желанная, я о ней говорю как о первой, вероятно и наименее возможная. Это просить Вас и предложить Вам, воспользовавшись переводом 1-й части, или не воспользовавшись, как Вам заблагорассудится, перевести роман в тот срок, который Вы нашли бы возможным и, конечно, считая Ваш гонорар переводчика Вашим, а никак не моим. Это было бы так пленительно желанно, что я не решаюсь верить в это, но, если бы это было возможно, все другие разговоры тут же и пали бы. Если Вы скажете, что это немыслимо, я или должен взять у Жалю 1-ую часть и начать самостоятельные шаги, чтó – и может обидеть Жалю и вряд ли даст те результаты, которые возможны при содействии Жалю, или же снова обратиться к Рошу и настаивать, не выбирая момента, на подписании договора, ссылаясь на данное слово, – это может привести к договору, а может и вызвать полный разрыв, ибо я, давая слово, держу его и не могу, в случае отказа Роша, не сказать ему слов окончательных и уничтожительных. Размыслите обо всем этом, милый друг мой, и посоветуйте. Я теряюсь в предположениях и огорчен очень. Ссориться мне ни с кем не хочется. Это и некрасиво и глубоко бесполезно.
Я был в редакции «Нового Мира». Тотэн был болен[603]. Я говорил с каким-то юным секретарем. Спрашивал о моей статье о Достоевском[604]. Он сказал встревоженно, что такой не поступало в редакцию. Отдал три Ваши перевода «Север», «Олень», и «Я в этот мир пришел». Он взял радостно и через день в письме подтвердил, что эти стихи приняты редакцией[605]. «Без слов» сегодня посылаю Лалуа в «Комедию»[606]. Еще у меня просил редактор «Франко-Бельгийского Обозрения»[607] дать ему стихов, но у меня больше ничего нет.
Приветы. И с нетерпением буду ждать Вашего ответа.
Ваш
К. Бальмонт.
Париж. 1923. 9 февраля.
Люси, Ваше большое письмо столькое взбудоражило во мне, что я мог бы обо всем этом лишь говорить живым голосом, не иначе.
Мюра, коего сторону Вы целиком приняли, сам о себе уже иного мнения. В «Хамелеоне» он подошел ко мне и отрекался от своего письма. Впрочем, обрадовался, когда я сказал, что решаюсь взять у Жалю рукопись. Так что его и не разберешь. Жалю я написал обо всем, а вчера виделся с ним на литературном завтраке[608]. Он очень не одобряет Мюра и уверен, что ничего из моих попыток не выйдет, пока роман не будет переведен целиком*. О «Васеньке» он сказал, что это совершенно восхитительно. Сколько я расслышал среди окружавшей нас суматохи, он уже куда-то нашего малютку приспособил. Повинуясь Вам, высматривал брата Марселя[609], но не высмотрел. За завтраком соседи слева были Madame André Corthis[610] (много говорил с ней по-Испански) и E. Jaloux, весьма был скудословен, а справа – M-lle Soumé Tcheng[611], кажется, обидевшаяся на меня за мою любовь к Японии, однако же приславшая мне сегодня свою книгу, и L. Laloy, который был очень со мной мил, мы много говорили о Китае, а в конце завтрака я дал ему прочесть бывший при мне листок «Sans paroles», и он и Китаянка были импессионированы весьма, и он взял эти стихи, чтобы поместить в воскресном №-е «Comoedia»[612]. Кстати, он очень восхищался Вашими переводами, а я еще подогрел его восторги, говоря о том, что Вы, как истинный поэт, не переводите лишь, а угадываете душу слова и фразы и воссоздаете их. До завтрака и после завтрака я много говорил со Шведским послом Эренсвэрдом[613] (любопытный человек) и совсем братски мы беседовали с Базальжетом[614], которому я принес «Visions Solaires».
У меня просьба к Вам. Не переведете ли Вы мой сонет «Вещун» и сонеты о Китае из «Сонетов Солнца» – «Ткань», «Китайская греза», «Занавес»[615]. Я бы отдал их Лалуа, – или Вы сами бы их послали после напечатания «Безглагольности»[616].
Могу ли я отдать в «Gaulois» «Ирландскую девушку» и «Иди тихонько»[617]? У меня нет больше ничего из Ваших переводов.
Где мой «Достоевский»? Я хотел бы его отдать в «Nouvelles littéraires».
