Жила-была переводчица полностью

Не соберетесь ли к нам вечером? Были бы так рады. Обещался быть Р. Гиль. Верно будут еще люди.

Привет Марселю. Приезжайте!

Ваш К. Бальмонт.

P. S. Если Вы не сможете приехать завтра, назначьте, пожалуйста, день у Вас или у нас, нужно говорить.

* То же говорит Фонтэнас.

Милая Люси, мы провели несколько суток в страхе, что у Миррочки дифтерит, – поэтому я молчал, поэтому, также, мы не были у Тампоралей[618] и не известили их даже. Страхи рассеялись, у Мирры ангина, но все же она должна лежать несколько дней, а мы пребывать как души Чистилища, хотя доктор сказал, что это не заразительно.

Я еще не поблагодарил Вас хорошенько за быстрый присыл нескольких прекрасных Ваших переводов. Я тогда же послал в письме к Луи Лалуа четыре сонета о Китае и в «В моем саду». Ответа еще не имею. Думаю, что он все или часть напечатает в «Комедии»[619]. С остальными стихами не мог еще ничего предпринять. Не то, что я пал духом, но мной овладело глубокое равнодушие к собственной своей участи, ибо ничто не делается так, как я хочу. Да, в конце концов, пожалуй, совсем ничего не делается, кроме того, что время от времени я делаю какие-то движения, чтобы убедиться, что можно было, за неосуществимостью мечты, не делать никаких движений.

Кстати. Или вовсе не кстати. Я получил письмо от некоего Я. Зборовского, которое прилагаю[620]. Мне кажется, стоит перевести эту статью, хотя она не Бог весть что[621]. Я написал Зборовскому, что Вы моя единственная переводчица и что он должен списаться с Вами. Статья эта совсем маленькая.

Посылаю Вам только что написанную мою поэму «Мое – Ей»[622]. Новорожденные стихи, как известно, очень любы родителям и мне кажется, что это очень хорошо. Конечно…

Что пишете Вы? Над чем работаете? Увижу ли Вас раньше дня Страшного Суда? Между прочим, если такой день настанет, я намерен бодро выступить не обвиняемым, а обвинителем – и суровым.

Миррочка беспокоится, не больны ли из‐за нее Ваши дети, ибо, оказывается, она чувствовала себя больной уже тогда, когда была у Вас.

Елена шлет привет. Я приветствую Вас и Марселя.

Ваш,

К. Бальмонт.

Милая Люси, в минуту темную, отыскивая хоть несколько крупинок света среди старых давнишних писем, нашел свой очерк о Толстом и очерк Кречетова обо мне[623]. Мне хочется, чтобы Вы их приобщили к Вашему архиву, и прочли в свободную минуту.

Привет.

Ваш

К. Бальмонт.

Милая Люси, что с Вами и как было можно столь изумительно понять мои слова? Это какие-то злые чары. Я говорил – и правда, туманно – о ком угодно и о чем угодно, лишь не о Вас, когда скорбил в письме, что никто не делает того, чего я хочу. Я разумел в точности – и Жалю, и Роша (с которым имел вчера довольно бурное объяснение и взял у него рукопись романа, сказав ему, что я его ни в чем не обвиняю, но не могу, конечно, быть доволен тем ложным положением, в котором очутился и я и, невольно – из‐за меня, Француз (Мюра), столь же наивно как я поверивший, что сказанное слово имеет такую же ценность, как написанное*, и наш Союз Журналистов[624], который вместо того, чтобы устраивать для меня выступления, заставляет меня выступать в свою пользу, и газеты, которые мне приходится, как начинающему, почти упрашивать, чтобы они хоть изредка меня печатали… и чего только я смутно не разумел, смутно жалуясь моему единственно-верному другу, Люси. Только уж никак не Люси я разумел, говоря бесполезный упрек[625].

О Страшном Суде я, хоть и шутя, говорил серьезно, о том настоящем Страшном Суде, который придет и на котором, быть может, по-Карамазовски, я не приму обвинений, а воистину буду обвинять Верховного Обвинителя.

На последнее Ваше письмо я тотчас же писал Вам коротенькое письмо. Написать своевременное подробное письмо помешала болезнь Мирры (не только то, что мы совсем сбились с ног, отыскивая доктора, но и боязнь через письмо принести к Вам в дом заразу).

Никого, кроме Вас, у меня нет. И именно эти последние три дня я с напряженной ласковостью в душе думал о Вас и сердце порывалось к Вам.

Спешу на заседание деловое. Завтра напишу еще.

Приветы мои и наши – Вам и Марселю.

Ваш всегда

К. Бальмонт.

* Мы однако не поссорились, и Рош не отказался окончательно, ссылался лишь на временную трудность, и сказал, что тотчас после 15-го марта я могу получить приятное письмо от издательства.

Милая Люси, Вы никак не сможете угадать, что я сейчас делаю. Я читаю лучезарные страницы невозвратимого и неизменимого.

«…Бамонт, дорогой, Вы знали много, много женщин, но Вы не знаете женщины, Бамонт». – Вы узнаете?

«…Ах, я всегда счастлива, Бамонт. Я живу. Жизнь – счастье».

«…в вечном порыве к счастью я невольно и сильно поверну жернов…»[626]