Светлана Александровна не боялась никого, в том числе и своего знаменитого соседа, чем всегда доставляла массу неудобств молодым бандитам, стучась клюкой в дверь при малейшем шуме, который доносился из их квартиры-логова после десяти часов вечера. Тем не менее, несмотря на неудобства, все члены группировки уважали бабушку за её характер. К ней Павел и направился в первую очередь.
Стоит ли говорить, что Профессор не понимал поступка Ивана? Павел не любил слабость в людях. То, что совершил товарищ – было поведением совершенно несвойственным его бойкой, жизнелюбивой натуре. Профессор точно знал это. В противном случае они попросту не могли бы дружить.
Возле двери Светланы Александровны, под подошвой дорого, иностранного кроссовка противно скрипнул обломок чёрного пластика. С удивлением, даже столь в малом осколке, Павел узнал кусок японского телевизора, который стоял у Ивана в зале. Переборов острое желание первым делом кинуться в квартиру мёртвого подельника, он всё же постучался в квартиру к соседке Ивана.
Боевая старушка никогда не спрашивала: «Кто там?». Она прожила слишком долго и одиноко, чтобы бояться смерти. Как и всегда, Светлана Александровна широко распахнула обшарпанную дверь, покрытую серым дерматином на заклёпках, нисколько не удивившись личности человека, стоявшего перед ней.
– А… это ты. С чем пожаловал, друг любезный? – мрачно поприветствовала она молчаливого и напряжённого бандита, одной рукой держась за деревянную клюку, а второй зябко кутаясь в старый и застиранный, домашний халат.
– А то ты не знаешь, баба Света? – буркнул себе под нос молодой человек,– поговорить бы с глазу на глаз. И стены имеют уши.
На секунду Павел почувствовал робость перед глазами старушки. Настолько жёстким, прямолинейным и решительным был взор её карих глаз. Ростом, бабушка едва достигала груди высокого Профессора, но и в почтенном, семидесятилетнем возрасте, она легко могла ввязаться в драку, не сильно обращая внимания на молодость, статус и габариты соперника:
– Хорошо, – неожиданно, взор хозяйки квартиры потеплел.
Светлана Александровна отступила в сторону, тем самым давая молчаливое согласие на вход позднего гостя в квартиру.
Дождавшись, когда Павел войдет внутрь узкого и полутёмного коридора, который освещала тусклая, дешевая лампа накаливания, старушка, молча, отправилась на кухню, щелкнув тумблером электрической плиты:
– Что стоишь как истукан? Проходи сюда. Иди в кроссовках, тапок всё равно нет.
Из вежливости, Павел всё-таки разулся, аккуратно поставив обувь на небольшую, деревянную тумбу, предназначенную специально для этого. Он впервые был в этой квартире и был поражён спартанским бытом Светланы Александровны. Единственное, что действительно стоило внимание – это огромный книжный шкаф, видимый из коридора в единственной комнате квартиры, пестревший разнообразными корешками печатных изданий. Восхитившись начитанности старушки, Павел миновал коридор, осторожно ступая по пластмассовым, бело-синим плиткам и по скрипучему полу проследовал на грязную кухню.
Старушка жила одиноко, а поэтому не сильно заморачивалась о чистоте. Два полных ведра мусора и гора немытой посуды встретили Павла кислым ароматом протухших продуктов при вхождении на святую территорию каждой хозяйки. Грязно – жёлтый стол был неопрятен и усыпан крошками. Кухонный гарнитур рассохся от времени, отчего, не закрывался сразу в нескольких местах. В довершение всей печальной картины, напрягая нервы, мерно капал на железную тарелку ржавый кран покосившейся мойки.
Павел знал, что у одинокой женщины имелось довольно много детей и еще более внуков. Никто не ходил к Светлане Александровне. Данное обстоятельство было следствием неуживчивого, скверного характера старушки, еще более испортившегося после смерти единственного супруга. Родственники всячески избегали визитов к собственной матери или бабушке, предельно редко собираясь только в момент наступления самых значимых, семейных праздников, игнорировать которые не представлялось возможным:
– Чай будешь? – спросила ночного визитёра растрёпанная хозяйка квартиры.
– Нет спасибо, я ел, – не смог подавить собственную брезгливость бандит, понимая, что едва ли предложенная чашка будет чиста.
– Ну и зря. Только что заварила. Сама собирала за городом травы разные, чтобы заварку вкуснее сделать. Да ты садись. Не на ногах же разговор вести, – подавая пример гостю, Светлана Александровна с кряхтеньем опустилась на табурет, стоящий с дальней стороны стола, у занавешенного плотными шторами, небольшого окна.
– Да я ненадолго, баба Света, зашёл… Я… это…
– Да не мямли. Знаю я, с чем пожаловал, не дура.
– Ты всё видела, баба Света? – Павел осторожно присел на край шатающегося табурета, опасаясь, что старый предмет мебели попросту рассыплется под его немаленьким весом.
– И, даже, успела поговорить с ним перед падением. Он, надо сказать, какую-то ахинею нёс, но, как мне показалось, был трезв. Я пыталась его остановить Пава, однако Ваня был непреклонен в своем желании умереть.
