Хозяйка квартиры отставила клюку, облокотив её о белый бок советского холодильника, и с наслаждением принялась растирать уставшие за день ноги.
– Много наговорил? – сурово, сощурив глаза, спросил Павел хозяйку квартиры, со скрипом облокотившись локтями о столешницу и грозно нависнув над поверхностью стола.
Он серьезно опасался, что в момент раскаяния, перед прыжком, Иван мог сболтнуть лишнего, например, об убийстве Алёны…
– Ты, на меня, волком не смотри. Не боюсь я вашего брата, – старушка бесстрашно улыбнулась беззубым ртом.
Она гордо распрямилась, насколько это позволяла сделать надорванная спина и полностью обернулась к молодому человеку:
– Я долгий век прожила, и смерти не боюсь. Мне он наговорил достаточно, но ментам я это пересказывать не буду. Что они, что вы – все теперь одним миром повязаны, не то, что раньше. Так ты за этим пришёл? Угрожать?
– Нет, баба Света, – резко сменил гнев на милость Павел, охлаждая свой пыл, – прости. Ты бабка авторитетная. Я в тебе уверен.
– Бог простит. Твой друг, кстати, про Бога и про привидения что-то нёс перед прыжком. Ещё про кару небесную, если память мне не изменяет. И наказал мне тебя предупредить, что следующим, к кому придёт призрак некоего Вадима – будешь ты. Чтобы ты к отцу шёл за советом ещё. Вроде всё, – старательно, как выученный урок, прилежной ученицей выложила всю информацию хозяйка квартиры, отчищая свою совесть от данного обязательства.
– Всё? – удивился Павел, с трудом переваривая информацию.
– Да. Я свой моральный долг выполнила. Последнюю волю мертвеца исполнила. Твоё теперь дело, как поступить с этой информацией. Я бы поверила. Телевизор сам по себе летать по лестничной клетке не может, – как будто бы между делом обмолвилась хитрая старушка об ещё одном фрагменте увиденного, и, улыбнувшись, ещё раз картинно включила своё напускное гостеприимство, – Так может всё-таки чаю?
– Нет, Светлана Александровна. Я пойду.
Последние слова старушки звучали столь невероятно и грозно, что растревожили и чёрствое сердце закоренелого скептика, коим, по своей натуре, был Павел.
Упоминание об отце было моральным эквивалентом удара под дых. Близкие родственники давно не общались, на почве предельной разности убеждений и взглядов на жизнь. Профессор давно ушёл из семьи, практически потеряв контакт и с матерью и с младшим братом Василием, но теперь, невольно вспомнил о словах своего родителя, брошенных напоследок:
– Жизнь прижмёт, и ты вернёшься! И ко мне и к Богу, – густым басом, как на проповеди, вещал вслед уходящему сыну грузный, бородатый мужчина, – и ко мне и к Богу!
Для Профессора, который являлся закоренелым атеистом, наличие отца – священника являлось материальным отражением личного позора. Православный протоиерей был настоятелем Храма Николая Чудотворца и во всеуслышание, не раз осуждал общеизвестную деятельность своего старшего сына, выставляя его личность как самый яркий пример человеческого грехопадения. Естественно, эти проповеди не добавляли любви и уважения между ними.
Иван знал эти семейные дрязги, как никто другой. Слова, сказанные об отце Павла перед смертью, не были случайным бредом отчаявшегося человека. По всей видимости, товарищ по бизнесу был предельно напуган перед прыжком.
Этот логический вывод настолько запал в душу молодого человека, что в тот момент, когда за спиной Павла захлопнулась дверь Светланы Александровны, он с легким содроганием шагнул в темноту лестничной площадки между квартирами.
Дом спал. Житейские, бытовые звуки мирной ночи заполоняли подъезд. Железные, окрашенные в грязно-зелёный цвет, электрические щиты, скрывали в своём нутре провода и тихо шуршащие крутящимися барабанами, мигающие счётчики электроэнергии. Этажом ниже, в квартире глуховатого деда, работал старый, чёрно-белый телевизор, который Иван подарил ему два года назад, с таким пафосом, как будто скинул крестьянину соболью шубу с барского плеча.
Как говориться – хотел как лучше, а получилось как всегда. С тех пор старик приобрёл отвратительную привычку спать при включенном агрегате, чем доставлял немало беспокойств соседям, учитывая хорошую слышимость между межкомнатными плитами стен в типовой пятиэтажке.
Переборов страх, Павел спустился чуть ниже, аккуратно обходя куски разбитого телевизора. Своим богатым воображением он пытался представить то, что чувствовал Иван, перед смертью, отправляясь в последний полёт. Выходило плохо. Воображение отказывалось рисовать страшную картину. Чересчур часто Павел жил текущим моментом, не заглядывая даже в ближайшее будущее, чтобы представлять смерть.
Всё ещё борясь с вялостью собственного мышления, Павел подошёл к распахнутому окну, и крепко взявшись за раму, перегнулся через подоконник. Тишина двора завораживала. Словно несколькими часами ранее здесь вовсе не разыгрывалась драма последнего акта человеческой жизни.
